Земля чудовищ

[хлеб насущный] Новый деревенский священник был изможден, лицо имел желтоватое и костистое, тонзуру брил, а длинные седые волосы с висков зачесывал назад. Звали его отец Родо, и был он рьяным гонителем скверны. Как заявил Исли, такое случается от недоедания, недосыпания, геморроя и недовольства собой. На проповедь они угодили случайно: просто шли мимо, выгуливая лошадь. Еще в сентябре, после ярмарки в Равноденствие, Исли все-таки стал обладателем собственной телеги, и в пару к ней – мохноногой лошадки. Кобылу звали Лючия, она была пегой, приземистой и сильной, и совершенно не боялась запаха «пробудившихся», что и решило в ее пользу. Они огородили для нее часть двора под загон и сколотили сарай. Тот был кривой, как вся жизнь Ригальдо, но они с Исли сделали его сами. Ригальдо гордился этой корявой постройкой и никому не позволял ее высмеивать. Исли баловал лошадь, нежно называл «девочкой», кормил, купал, чесал и заплетал гриву, каждый день выводил на луг и даже азартно поругался с кем-то за пастбище. Лючия была умницей и никуда не уходила, ее можно было бы оставлять вообще без веревки, но Ригальдо все же настоял, чтобы пристегивать на длинную цепь – боялся, что украдут. Время от времени Исли запрягал ее для ближних поездок – на местный рынок, на солончаки и за дровами, а раз в неделю она возила их вдоль всех извивов высокого западного берега на большую воскресную ярмарку в Бадилле. Пока еще было тепло, Лючия с удовольствием разрешала заводить себя в воду. У Ригальдо всякий раз что-то начинало вибрировать в груди, когда он видел, как Исли, голый по пояс, въезжает на лошади в волны. Они как раз брели со стороны пляжа – Исли с кобылой, Ригальдо с тачкой, в которую он собирал то, что приносило по ночам море. Выкрашенные белилами двери сельской церкви были распахнуты, и неожиданно звучный голос священника разносился широко вокруг: – ...и солнце станет мрачным, как власяница, и луна сделается красной, как кровь, и звезды небесные падут на землю, а небо скроется, свившись, как свиток, и всякая гора и остров двинутся с мест своих... Ригальдо хотел по-быстрому проскочить мимо, но Исли замедлил шаг. Прикрыл Лючии морду, чтобы не фыркала, и бесшумно заглянул внутрь. Когда он отодвинулся, на лице его играла озорная улыбка. Ригальдо поколебался – и тоже заглянул. Народу для деревенской службы набилось удивительно много. Коленопреклоненная паства с трудом умещалась на деревянном полу. Женщины кутали головы в кружевные платки, мужчины потели в широких воскресных накидках, изнемогая в ожидании конца службы, когда можно будет рвануть на долгожданный торг. Ригальдо точно разглядел одного пройдоху, который локтем прижимал к себе петуха. У кого-то рядом с ногой стояла крабья корзинка. Святой отец никуда не торопился. Пока что было похоже, что конец света наступит для селян раньше конца проповеди: – ...после сего выйдут четыре страшных зверя с четырех углов земли. И с юга придет женщина с кошачьей повадкой, одетая в багряницу и в золотом венце, и волосы у нее будут, как кровавая осока, хвосты, как у скорпионов, а тысяча пастей – как у львов, и многие беды она принесет людям... «А ведь я знаю, о ком это он говорит!..» – пронеслось в голове у Ригальдо. – ... зверь запада будет подобен юной деве, и тело младое ее будет черно и неуязвимо для мечей, как броня, и станет расплетаться, словно тенета, и тысячей лезвий из ног своих она поразит луну и солнце... – Исли, идем отсюда! – взмолился Ригальдо. – Я не хочу слушать! – А я хочу, – прошептал ему над ухом Исли. – Ты что, не понял? Сейчас будет про... – ... зверь севера торсом будет похож на мужчину в броне, но ноги у него будут, как у коня, а зубы как острия мечей, и крылья как лезвия смерти. Увенчан он будет рогами, а меж рогов – серебряной диадемой, и хвост его увлечет с неба третью часть звезд... Исли беззвучно засмеялся и прикрыл себе рот. Ригальдо поднял очи к небу. Приехали. – Ах, боже. – Тебе еще не хватило?.. – ...и с ним придет еще один, сильный, и будет рыкать громовым голосом, и станет действовать перед другими со властью, и заставлять всех живущих на земле поклоняться хозяину севера, и будет двигаться от его рева вся земля... – Ну вот, Номер Два, – медленно сказал Исли. – Теперь я спокоен: ты тоже поспел к Апокалипсису. Однако же святые отцы прорицают хорошо... – Я предлагаю идти, если ты не хочешь дослушать до появления Пожирательниц, – сухо сказал Ригальдо. Но тут кто-то из утомленной паствы возопил: – Отче, когда же наступят все эти ужасные беды?! Внутри церкви повисла тишина, нарушаемая только громким жужжанием одурелой осенней мухи. Наконец священник произнес: – Это, сын мой, будет зависеть от людей. Взгляните, что происходит: по миру, как пожар и чума, распространяется скверна. Сереброглазые ведьмы восстали, делают что хотят и больше не желают иметь над собой надзирателей, от этого повсеместно случился хаос и мрак. Их допустили даже в Святой город Рабону, и вот что вышло: город пал. Его смели бесчисленные войска чудовищ, и Порождения Бездны устроили на руинах свой кровавый пир! Отстроившимся городом правят малодушные маловерцы, и все монахи, и даже епископ Винсент, и поощряют гонения на верных сынов церкви… последних неравнодушных в этой обители зла и разврата… «Выперли, – с удивительной ясностью догадался Ригальдо. – Да тебя же выперли из Рабонской епархии. Услали сюда, в этот богом забытый приход. Должно быть, достал ты епископа прорицаниями». – То есть не прямо сейчас еще небо схлопнется? – спросили из толпы очень робко. – Отче, а можно я пока корову подою? Она очень ревет, вымя ей разрывает… – Ничто мирское не может быть важнее небесного! – прогрохотал отец Родо. Но тут же смягчился: – Впрочем, корова есть тварь безвинная. Иди и в следующий раз дои до службы, на заре! Селяне и рыбаки с облегчением начали подниматься с колен. Видя это, священник заторопился, и властный голос его стал удивительно заискивающим: – Да, дети мои. Над правым приделом крыша прохудилась, и в дырку льется. Кто хочет вызваться помочь благому делу?.. Толпа закрутилась водоворотами и на глазах принялась таять. Отец Родо немного опешил от такого явного дезертирства. – Может быть, кто-то сегодня не очень спешит?.. Ригальдо ухмыльнулся и взялся за ручки тачки. И тут Исли, нажав ему между лопаток, без спроса вытолкнул его вперед. – Вот, юноша не торопится. – Номер Один!.. – Сходи на разведку, – шепнул он Ригальдо в ухо. – Не злись. Кому я еще могу это поручить, как не зверю с громовым голосом! «Скотина рогатая, – думал Ригальдо, которого уже манил к себе просветлевший ликом священник. – Я тебе потом покажу!» * Домой он вернулся уже ближе к сумеркам – проклятая крыша отняла уйму времени. Исли сидел во дворе и чистил над тазом рыбу. Руки у него по локоть были в серебряной чешуе. Вокруг, задрав хвосты и издавая гнусные звуки, ходили четыре деревенские кошки. Еще одна нежно терлась об его ногу, а другая жрала в стороне рыбий хвост. – Слушай, почему у тебя нет своей кошки? – спросил Исли, не поднимая головы. – Как-то не по-людски. Ригальдо зачерпнул ковшом из ведра. Вода была вкусной, из источника. Он пил долго, вытер рот и ответил: – Она была. Про то, что происходило с ним вскоре после того, как он воскрес, Ригальдо не любил вспоминать. Он тогда был не в себе – бесцельно шатался по холмам, слабый, безрукий, озлобившийся, с ног до головы покрытый багровыми рубцами, напоминающими о недавнем позоре. Во время скитаний он выбрел к хижине лесника. Убил его и заснул, провалившись в темноту, как в бездну... а с утра встал, умылся, оделся в чистое и остался. И жил в той глуши целый год, терпеливо пытаясь вырастить новую руку. Несколько месяцев лесникова кошка пряталась от него под крыльцом – ловила мышей и птиц. Когда выпал снег, она перебралась к нему в дом. – Сбежала? – Утащила сова. У меня к тому времени уже отросло подобие руки. Больше мне нечего было там делать. – И с тех пор ты больше никого не заводишь, – уважительно сказал Исли. – Прости, я не знал, что ты носишь траур по кошке! Ригальдо промолчал. Не было сомнений, что Исли его оборжет. Но он правда не видел смысла в привязанности к слабым созданиям. Они пропадают, гибнут, их приходится оставлять – ведь «пробудившиеся» редко подолгу живут на одном месте. – Что наша крыша? – Исли щелкнул самую наглую из кошек по носу и переставил таз с рыбой на стол. – Удалось починить? Я надеюсь, ты на меня не сердишься? – Крыша отличная, – Ригальдо засмотрелся на отбитые пальцы. – Лучшая крыша во всем селе. Я в себе прямо открыл неведомые доселе таланты. – А проповедник? Ты что-нибудь вызнал? Он ждал, но Ригальдо не спешил отвечать. Он неторопливо сходил к Лючии, проверил, хватает ли ей овса, поменял воду в поилке, вытянул из дровяного сарая связку хвороста и принялся вдохновенно ломать палки на прутики одинаковой длины. – Номер Два!.. – Завтра, – веско сказал Ригальдо, – мы с тобой идем на общинное собрание в дом святого отца. По вторникам и субботам будут спевки церковного хора. А в воскресенье надо придти до начала службы и исповедоваться в своих противоестественных грехах. И принять епитимью. Рыба из рук Исли с плеском упала в тазик. Ригальдо налюбовался лицом Номера Один и ухмыльнулся: – Что-то не нравится? – Ах ты... – Исли, не договорив, рассмеялся. Выплеснул очистки на кучу и кивнул в сторону дома: – Тебе вредно общаться с отцом Апокалипсисом. У тебя появляется противоестественное чувство юмора. Ригальдо прошел за ним на кухню и встал в дверях, наблюдая, как Исли обваливает куски рыбы в муке и раскладывает по брызжущей маслом сковороде. Выходило на удивление споро, будто тот занимался этим всю жизнь. Закончив с рыбой, Исли нарезал стрелы зеленого лука и посыпал жаренку. – В общем, – со вздохом сказал Ригальдо, – преподобный нам достался не простой. В Рабонском монастыре он имел высокий чин и был одним из возможных преемников прежнего епископа… – Но оказался недостаточно хорош, – безмятежно заключил Исли. – Ведь епископом стал другой человек. Каков отец Родо по характеру? Ригальдо задумался и, не погрешив против истины, сказал: – Да козел. Отец Родо был гордецом и упрямцем, ненавидел «скверну» во всех ее проявлениях, любил помыкать мирянами и пугал паству загробными муками. Все время, пока Ригальдо с полным ртом гвоздей ползал по прогнившей крыше предела, думая о том, что это не первая безумная хрень, которую он делает по приказу Исли, отец Родо прохаживался внизу и заколачивал ему в голову нравоучения вперемешку с ядовитыми жалобами. – Думаешь, он опасен? – задумавшись, Исли пододвинул к нему рыбу, сидр и хлеб таким простым жестом, что Ригальдо даже смутился. К некоторым вещам все-таки очень сложно было привыкнуть. – Нет, – сказал он, прожевав. – Я не думаю, что он сможет построить у нас под носом религиозное ополчение. Народ его не понимает и не любит, а он их наказывает за каждый грешок. Исли взглянул на него насмешливо-удивленно. И, разумеется, задал вопрос: – А ты, Номер Два, теперь хорошо разбираешься в людях? Ригальдо вздохнул и загнул палец: – Белье киснет в кадушках, потому что стирать некому, дровяной сарай пуст, вместо одеяла укрывается второй сутаной. Ест крупы и то, что прежний священник посадил в огороде… Ему намекали, что можно собирать в отлив ракушки, но он брезгует. – Отцу Родо предстоит неблагодарный труд, – сказал Исли, окуная хлеб в подсолнечное масло и круто соля сверху. – Вот бы я был святым отцом, меня бы любили все. И несли бы мне кур, яйца, пироги, яблоки, мед, паштеты… А я бы всех щедро благословлял. И еще венчал бы всех со всеми. Ко мне бы бежали несчастные со всего острова! – Я даже не сомневаюсь, что так все и было бы, – проворчал Ригальдо, отводя глаза. И пропустил момент, когда Исли поставил перед ним краснощекое яблоко. И где только умыкнул?.. Было еще кое-что, о чем он не стал рассказывать Исли. Слушая, как отец Родо через каждые два слова на третье поносит епископа Винсента, Ригальдо безошибочно опознал в этих речах нечто знакомое. Застарелую, любовно выпестованную обиду и зависть, которая не дает спать, как не знает покоя распухшая от флюса щека. Он, который провел всю «прежнюю» жизнь в бессмысленной зависти Исли – его победам, удачливости, силе и ловкости – разглядел в отце Родо тот же изъян. Будто в кривое зеркало посмотрелся. Ему не было жаль священника. Каждый сам кузнец своего пиздеца. * Через короткое время святой отец снова напомнил о себе. Ригальдо бродил по рынку в облаке запахов кинзы, петрушки и эстрагона, без интереса разглядывал овощи – телеги крестьян ломились от тыкв и патиссонов, гирлянды горного лука свешивались с каждого столба, в глазах рябило от составленных рядом корзин с ежевикой, кизилом и шиповником. Хотелось мяса – он и не помнил, когда в последний раз они жарили курицу, не говоря уже о свинине. А Исли прицепился к продавцу грибами и страстно торговался за каждый рыжик. Ригальдо было немного смешно и он отошел, чтобы, как сказал Исли, не отпугнуть мрачной рожей продавца. Вот тут на него наскочил проповедник. – Сын мой, – властно сказал священник, вырастая будто из-под земли. – Почему ты не ходишь на пятничные собрания? Почему я не видел вас с кузеном на службе? Знаешь ли ты, что тот, кто не причащается святых даров дольше двух недель, сам себя отлучает от лона нашей матери-церкви? Ригальдо вздохнул. Ему не хотелось ни в чье лоно вообще и особенно – вместе с отцом Родо, а тот, похоже, после починки крыши хорошо его запомнил и узнавал теперь, как черную овцу в умеренно сером стаде. – Отец мой, – сказал он, призвав на помощь всю свою кротость, – так случилось, что я... не крещен. Глаза преподобного загорелись. – Никогда не поздно принять это первейшее из таинств. Приходи на закате к храму, и я сам окрещу тебя! – Мне некогда, – вяло огрызнулся Ригальдо. – На вечерней заре я рыбачу. – Ложь – это тяжкий грех, орудие зла, – посуровел отец Родо. – Я узнавал от наших прихожан, вы двое не выходите в море, поскольку вам мешает некий тяжелый недуг, и вроде как считаетесь здесь юродивыми. А все юродивые должны быть при церкви. Крещение открывает дорогу прямо в вечную жизнь. Кто не крещен, при конце света будет растерзан монстрами, а душа его попадет прямо в бездну мытарств и страданий. Ригальдо невежливо фыркнул, вспомнив «зверей Апокалипсиса». Да он полжизни провел рядом с Исли. Что бы отец Родо вообще знал о душевных мытарствах. Еще он подумал о том, кто мог бы насплетничать, и решил, что это сука-сосед. Надо бы как-нибудь ночью порезать ему сети. Дурацкий смешок не укрылся от святого отца. Тот подобрался, а выцветшие глаза метнули молнии. – Что, сын мой, тебя насмешило в моих словах? Краем глаза Ригальдо заметил свечение ауры. Исли переместился, встал в двух шагах и с интересом прислушивался. Ригальдо снова немножко на него рассердился. Развлекается, стравливая их со святошей, как будто больше нечем заняться. – Да ничего, – отрезал он, решив покончить с глупым разговором. – Может, мы и не ходим в море, но нам есть, чем заняться. От протираний церковного пола коленями краб себя не поймает и не продаст. – Господь посылает блаженным духовную пищу, дабы они могли обходиться без пищи телесной... В прежние благодатные времена со святыми так происходило сплошь и рядом... Где-то на этом моменте из Ригальдо полез тот самый зверь Апокалипсиса. – О, я слыхал об одном таком очень праведном рабонском святом, который не вкушал ни мяса, ни рыбы, ни молока, – сказал он, глядя в глаза отцу Родо. – Питался одной травой с огорода и святым духом. Он, кажется, потом еще оказался йома, его убила мимопроходившая клеймор – вот позор! С тех пор в Рабону и не пускали нечестивых ведьм. Лет семьдесят тому конфузу минуло, а Рабона так и продолжала оставаться закрытой... Отец Родо приоткрыл рот, потом закрыл. И так и пошел хватать воздух, как вытащенная из воды рыба. Со своего места Ригальдо было видно, как Исли беззвучно ржет, так, что у него чуть грибы не падают из корзинки. Да господи, они так долго жили, такого могли про этот остров навспоминать... – Кто тебе рассказал? – прохрипел отец Родо, переливаясь всеми цветами побежалости. – Это монастырская тайна! Двенадцать монахов положили свои жизни на то, чтобы она никогда не вышла за стены Рабоны... Ригальдо пожал плечами. Не говорить же, что видел это собственными глазами. Вокруг начала собираться толпа любопытствующих. Священник, в свою очередь, заприметил веселящегося Исли. – Это возмутительно гнусная ложь! – прошипел он, сверкая глазами. – Клевета и навет язычников, чего мы еще могли получить при новом епископе! Слушай же, неразумный человек: пока ты не раскаешься и не придешь к дверям храма, пусть сети твои будут пусты, да не заведутся в них ни крабы, ни рыба. Кучка зевак восхищенно ахнула, а Ригальдо сжал кулаки. Отец Родо развернулся и попылил между рядами патиссонов и кабачков. Черт знает, как сложилась бы его судьба, если бы Ригальдо не ощутил на плече легкое прикосновение руки Исли. Тот вроде бы небрежно похлопал, но Ригальдо врос ногами в землю. – Пойдем, – ухмыляясь, сказал Номер Один и взял его под локоть, – попиратель церковных столпов. Вот уж не знал, что ты такой... революционер и язычник! – А чего ты хотел! – буркнул Ригальдо, когда они шли к своей хижине. – Думал, я буду слушаться этого козла и таскаться на исповедь?.. – А чего, я бы на это поглядел, – Исли запрокинул голову и мечтательно взглянул в очень синее небо. – «Простите, святой отец, ибо я согрешил. Каюсь в том, что живу невенчанным...» – Исли! – Ну прости, Номер Два. Но я все-таки не могу позволить тебе его съесть. Понимаешь, мне, вроде как, нравится в этой деревне. – Понимаю, – устало сказал Ригальдо и замолчал. И почувствовал, как пальцы Исли коротко сжали его руку. * – Сука! – Ригальдо выпрямился и зашвырнул в море покрытую ржавчиной ведерную ручку. – Как это у него получается!.. Со стороны берега послышалось аханье. Он посмотрел исподлобья: пяток соседей, собравшихся на мысу, с любопытством тянули в их стороны шеи, пытаясь увидеть, что такого Ригальдо на этот раз выудил в «крабьем лотке». Ригальдо нехорошо глянул, легко представляя на месте зевак пять безголовых тел. – Кузен, – бархатным голосом сказал Исли, быстро вороша набитые «морской травой» ловушки. – Я уверен, что наше рыбачье несчастье зависит не только от хулы преподобного Родо. – А вот вся деревня теперь думает по-другому, – Ригальдо сел в лодку, спиной к потенциальным покойникам, и принялся помогать Исли. В паршивых лотках не было ничего, близко похожего на взрослых крабов. Бесчисленные мелкие креветки, рачки, обломки створок раковин, водоросли и морские черви. – Таскаются за мной каждый день посмотреть на «проклятие святого отца»! – Это совсем некстати, – был вынужден признать Исли. – Мало ли, что покажется им в нас с тобой странным. Он сделал вид, что дергает застрявший в камнях невод, и обернулся к соседям, сложив губы в заискивающую улыбку. – Застряло!.. – он развел руками. – Никто не сможет помочь? Уважаемые! Надо забраться в воду, отцепить невод! Уважаемые как-то разом поскучнели и, бормоча оправдания, отступили назад. – Не злись, – примирительно сказал Исли. – Ты же сам говорил: осень, лов крабов заканчивается и начнется только в апреле... – Отлично, – буркнул Ригальдо. – Предлагаешь мне слушать всю зиму, как прихожане треплются языками о том, как этот урод якобы меня победил?.. Исли поцокал языком, вполголоса пробормотал что-то о двух упрямых баранах. Ригальдо погреб к следующей «ловушке», размышляя о том, как же так вышло, что у них с Родо развернулась такая упоенная «святая война». Настырный священник не оставлял попыток пригнать его в свое стадо. Ригальдо теперь то и дело встречал его то у источника, то на лошадином пастбище, то на берегу. Пастырь выскакивал из ниоткуда, как щупальца из «пробудившегося», и начинал выкликать назидания, никогда не обращаясь к Ригальдо напрямую. Он то читал вслух «послание к язычникам», то мстительно перечислял смертные муки. Ригальдо обычно обходил его с каменным лицом. Он тоже, в свою очередь, придумал мелкую месть: почти через день заказывал молебен о епископе Винсенте. Отец Родо скрипел зубами, но исправно служил. От всего этого для сельской церкви случилась весомая польза: народ, привлеченный их спором, исправно посещал службы и жертвовал пастырю. Отец Родо немного откормился и перестал походить на древнего мученика. При всем этом крабы на прежнем месте продолжали ловиться отвратительно. Логично объяснить это Ригальдо не мог. – Мы разберемся, – вдруг произнес Исли, и Ригальдо понял, что произнес последние слова вслух. Ему сделалось неудобно. Исли и так потешался над этой сельской враждой. Да что там, Ригальдо и сам не мог понять, как же он до такого дожил, что на полном серьезе лается с деревенским священником. Он посмотрел: Исли откинулся на корму лодки, и вид имел насмешливо-довольный. Поймав недоверчивый взгляд Ригальдо, он весомо повторил: – Мы выясним, что случилось с нашими крабами, или мы не первые Номера. * – А ты и правда некрещенный, Номер Два? Вопрос Исли застал Ригальдо врасплох. Он пожал плечами и проворчал: – Конечно, крещенный. За всю жизнь меня крестили для рабонского бога раз пять. – Тогда почему ты ведешь с преподобным эту смешную войну? Ригальдо замялся, а потом честно сказал: – У меня... сложные отношения с религией, Номер Один. Закат их обманул – он был по-летнему красно-золотой, ясный, и ветер едва ощущался, легкий, как дыхание на коже. Ригальдо ждал, что ночь будет тихой и звездной, но стоило солнцу сесть, как небо заволокло тучами. Волны в заливе вздыбились и помчались в сторону берега, на них появилась пена. Ветер переменился, пронзительно свистел в сухой траве. «Будет дождь», – подумал Ригальдо, принюхиваясь к брызгам, и беспокойно оглянулся на Исли. Тот сидел, расслабленно прикрыв глаза и время от времени поднося к губам флягу с пивом, и Ригальдо скорбно вздохнул. Пиво уже заканчивалось, а до утра была еще целая ночь. Они коротали время в крошечной гавани, зажатой между скалами, в полной темноте, вытащив лодку из воды. Здесь не было ничего, кроме полосы мокрого песка, сменяющегося скудной сухой травой, да отвесной стены до самого неба и крошечной горной сосны над головами, невесть как державшейся корнями за утес. Ни со стороны деревни, ни с дороги их не было видно, зато со своего места, через окно в скалах, Ригальдо прекрасно мог обозревать большой пляж. Это была идея Исли – всю ночь следить за территорией. Ригальдо спросил: «Чего мы будем ждать?» – и получил ответ: «Чего-нибудь». Ну, вот он и следил из темноты, благо зрение позволяло, и, на удачу, «пробудившиеся» не очень-то нуждались в ночном сне. Они цедили пиво – горькое, темное, пахнущее ржаными сухарями, и обдирали вяленую рыбу. Правда, стихия некстати разгулялась – волны уже далеко накатывали на берег, шипели, норовили достать до ног. Волосы пропитались влагой, и Ригальдо заправил их за уши, думая, что надо не полениться и завтра же обкорнать покороче. Они стали слишком длинными, а он не какое-нибудь Порождение, чтобы отращивать космы до пояса. Он снова взглянул на Исли и обнаружил, что тот подпирает щеку рукой. – Расскажи про религию, – потребовал Исли, и Ригальдо вновь растерялся. Он никогда никому не рассказывал, тем более... Номеру Один. – В моей семье, – слова подбирались с трудом, за ними теснились смутные, почти забытые образы, – все мужчины с самого детства готовились быть воинами. Про нас говорили, что наш род живет ради побед. Когда я родился, у меня было не то шесть, не то восемь братьев. Последний из них погиб перед тем, как мне исполнилось пятнадцать. И после этого мой отец слегка повредился в уме. Он помнил очень мало – жаркие томные дни, деревья с большими рваными листьями, залитый солнцем двор, по которому ходили куры, темную галерею с колоннами и каменный пол, на который его ставили на колени, заставляя молиться. И стрельчатое окно, через которое было видно, как по дороге стелется пыль за армией. – Короче, он внезапно решил посвятить меня богу, и тем прервать череду смертей в роду. За мной должны были приехать из монастыря. – А ты? – Сбежал той же ночью. Меня обучали оружию с малолетства – думаешь, я променял бы меч на молитвенник? Я попросился к одному из отцовых друзей в оруженосцы и три года только и делал, что дрался. Он не хотел допускать меня до настоящей войны, потому что там были «драконы», но я опять сбежал и пробился на самый фронт. Хотел быть первым и в этом. – Ну, а на фронте?.. – На фронте был ты, – Ригальдо ощетинился в ожидании новых вопросов, но Исли, к счастью, больше не спрашивал. Да, именно – там он встретил Исли, и все разделилось на «до» и «после». Это случилось очень давно, а дни в отчем доме и вовсе казались сном. – В общем, – неловко договорил он, когда молчание затянулось, – со всей этой верой вышла странная штука. Всю жизнь бог настойчиво пытается прибрать меня к себе, как будто я и правда ему обещан. Ну, а я этому сопротивляюсь, – зачем-то прибавил он и подумал, что с пивом самое время завязывать, пока оно не сделало его разговорчивым дураком. О, он бы мог рассказать много глупостей – как в бытность солдатом Организации бродил по рабонским переулкам, каменным, залитым солнцем и немного напоминающим дом, входил в прохладные базилики и храмы, пока испуганные монахи шептались у него за спиной. В Рабону тогда мог войти всякий, это уже потом город обнесли высоченной стеной. Ригальдо стоял посреди собора с мечом за спиной, пытаясь найти в себе хоть крохи смирения, но в красных витражах ему чудилась кровь, красная, как томящая его ярость, и бледные правильные лики святых бесили, потому что казались похожими на Номера Один. Тогда он с наслаждением зарубил первого попавшегося йома, а после оказалось, что это местный юродивый и святой. – Значит, ты мог стать священником или монахом, – задумчиво сказал Исли. – Отец Ригальдо. Простите меня, отче, ибо я согрешил... – Заткнись, это не смешно, – скривился Ригальдо. Исли даже не подозревал, что снова попал в цель. Лет через тридцать своей «пробужденной» жизни, когда Ригальдо все ужасно достало, и ледяные снега Альфонсо, и вечное безрадостное служение Исли, и голод, и вожделение, и неутолимая жажда убийств, он некоторое время всерьез рассматривал возможность немного пожить в тишине Рабоны, подъедая пейзанок за городской стеной. А потом Исли призвал его, напоил, затащил в бордель, и Ригальдо проснулся на сеновале искусанный, зацелованный и избитый, с намотанными на руку волосами, вырванными из башки Исли – и понял, что ни на что не променяет такую жизнь. Исли всем корпусом повернулся к нему, и его лицо в темноте вдруг оказалось близко-близко. – Но я не смеюсь, – негромко сказал он. – Надо же, как у тебя все серьезно, оказывается. И что же я могу сделать, когда сам Господь искушает моего Номера Два!.. Он так и сказал: «моего», с мягкой усмешкой. Ригальдо передернул плечами – порыв ветра заставил поежиться, и отстранился. – Ну, ты уже сделал, все что можно, – неохотно сказал он. – Вытащил с того света, спасибо крови Присциллы. Теперь вот надо дожить этот кусок жизни достойно, а я даже паршивых крабов не могу наловить!.. Исли положил руку ему на плечо, перебрал волосы, пропуская их сквозь пальцы. Ригальдо перехватил его: – Завтра меня обстрижешь, раздражает. – Зря, – Исли еще раз расчесал его пятерней, собрал куцый хвостик. – Можно же убирать вот так, если мешают. Я подарю тебе шнурок, будешь завязывать. В его голосе послышались непререкаемые нотки. Пиво, что ли, дало о себе знать. Ригальдо представил себя всего такого красавца, и фыркнул. Нет, точно не монах. – Исли, чего мы ждем? – устало спросил он. – Никто не объявится на берегу под штормовым ветром. Смотри, нас вот-вот смоет отсюда. Мы будем сидеть так всю ночь? Глаза Исли сияли в темноте, когда тот придвинулся ближе. – Ну, если ты устал сидеть, то можно прилечь, конечно. * Сперва они только целовались, рискованно и азартно, потом Ригальдо решил: «А, плевать», и завалил Исли на землю – не так донимал ветер, и клочья пены, летящие с моря, жалили меньше. Небо уже заполонили черные тяжелые тучи, в воздухе все сильнее пахло близким дождем. Море ревело и разбивалось о камни вокруг их укрытия, а волны, добравшиеся сквозь преграду, выглаживали песок. Все чувства Ригальдо обострились: он различал звуки прибоя, ощущал плотность холодной тьмы и содрогался каждый раз, когда ветер над головой задевал о камень колючими ветками сосны, так, будто они царапали по его собственной коже. А может быть, это были руки Исли: жесткие и широкие, они шарили у него по спине под рубашкой, настойчиво раз за разом проводили от шеи до поясницы, и от этого быстрого, безжалостного нажима Ригальдо потряхивало, а набухший член упирался Исли в живот. Целоваться вот так, посреди подступающего шторма, было опасно, но Ригальдо не мог отступиться: Исли ухмылялся, и его узкие губы снова и снова тянулись к губам Ригальдо, а язык скользил в рот так отчаянно-жадно, что хотелось немедленно повторить. Ригальдо вылизывал его, как послушный и ласковый зверь. Грудью он прижимался к груди Исли, а руки держал по сторонам от его головы. Мелкие камешки и осколки раковин больно врезались в ладони, но найти в себе сил оторваться от Исли он не мог. Было уже понятно, что поцелуями дело не ограничится. Летом они не раз занимались этим на пляже – уходили под покровом темноты в море и подолгу обнимали и гладили друг друга в теплой воде. Но чтоб вот так, в октябре, во время ночного шторма… Ригальдо спросил себя, хочет ли он этого и, не колеблясь, ответил: «Да». Кажется, стало совсем холодно, а он ощущал только разливающееся тепло, и безумный восторг, и возбуждение, и жажду, и мог лишь радоваться, что из-за проклятой бури никто не придет, чтобы вспугнуть их. Тонкая преграда одежды ничего не скрывала – внутренней стороной бедра Ригальдо чувствовал наливающийся твердостью член Номера Один. Он опустил руку и стиснул его через штаны. Исли вздрогнул всем телом, широко распахнул глаза – потемневшие и блестящие. – Лодка, – отчетливо произнес он. – Под нее, быстро. «И правда», – промелькнуло в голове у Ригальдо. В следующее мгновение они уже переворачивали в четыре руки лодку, а мигом позже очутились под ней, как в домике, в котором воняло тиной, крабами – и их похотью, концентрированным возбуждением. Чтобы не чиркать спиной о сиденье, было удобнее лечь на бок, лицом друг к другу. Ригальдо так и поступил, и тут же оказался в ловушке – Исли придвинулся, оплел его руками и ногами, прижал так крепко, что ребра издали жалобный хруст. Ригальдо молча облапил в ответ, закинул на него ногу. Они возились так, в душной, тесной темноте, отчаянно обнимаясь и щупая друг друга, будто решили срастись телами, как не к ночи помянутая тварь в виде двух слившихся женщин, погубившая Лотрек. Не в силах терпеть, он влез в штаны к Исли и тут же почувствовал, как чужая рука сжала его между ног. Член Исли толкнулся ему в пальцы скользкой теплой головкой, и Ригальдо чуть не сдох, так ему уже хотелось. «Господи, – богохульно думал он, придвигаясь ближе, обхватывая сразу себя и Исли, растворяясь в приятном прикосновении к чужой упругой плоти, трущейся об него. – Господи, госпо-о... о... ди...» Исли обеими руками сжимал его плечи, горячо дышал в лицо, толкался навстречу, резко выгибаясь в пояснице. Ригальдо стискивал их обоих до боли, всхлипывал, скалил зубы, дрочил так, будто от этого зависела его жизнь. По днищу лодки уже барабанило – дождь все-таки начался и вовсю поливал пляж. Лодку слегка раскачивало под порывами ветра; с мокрой гальки под нее натекала вода. Ригальдо совсем не был уверен, не переполнили ли они своим совокуплением чашу божьего гнева, и не начнет ли сейчас небо сворачиваться, как свиток, не вострубят ли ангелы, и не поползут ли из моря твари, рядом с которыми они сами будут лишь жалкими котятами. Подумав об этом, он впился зубами в плечо Исли – чуть выше соленой ключицы; вышло как-то само. Он не успел раскаяться – Исли кончил. Залил Ригальдо горячим и липким семенем, которого было столько, словно они соблюдали пост весь октябрь. Исли вдруг с силой стиснул его за задницу, и Ригальдо разорвался на тысячу кусков, жмурясь до белых точек под веками и глубоко прокусив губу. И одновременно с этим что-то шарахнуло по килю и соскользнуло по борту, шурша сильнее, чем окаянный дождь. Ригальдо застыл, пытаясь справиться с колотящимся сердцем, а Исли приподнял борт и попытался выглянуть наружу. – Ты не поверишь, – сказал он после молчания. – На нас свалилась та сосенка. – Это гнев божий, – уверенно прохрипел Ригальдо, наскоро приводя себя в порядок. – Я говорил, он все время пытается меня прибрать. Над морем протяжно громыхнуло и тут же повторилось, чуть ближе и сильнее. Исли присвистнул и встревожено-виновато оглянулся через плечо. «Да, сука, это ты меня сюда затащил», – мысленно сообщил ему Ригальдо, и тут полнеба расчертил огромный фиолетовый зигзаг. Не надо было высовываться, чтобы оценить катастрофу. «Мне конец», – подумал он, переворачиваясь на живот. После воскрешения переносить грозу он так и не научился. Перед глазами уже плясали белые вспышки. На него медленно накатывали все радости бури: воздух стал разряженным, в ушах гудело, глазные яблоки будто распухали изнутри черепа. В голове медленно начал раскачиваться колокол боли, а сердце билось о ребра так, что хотелось блевать. Он видел кажущееся белой маской лицо Исли – тот лежал на животе и придерживал борт лодки на весу. Номер Один смотрел на светопреставление с любопытством, без тени страха, как будто буйство стихии веселило его. Вот он обернулся, его губы пошевелились, но Ригальдо не смог разобрать слов. Снаружи тек холодный, пахнущий грозой воздух. Молнии струились над морем столбами яркого света и у самой воды рассыпались на дрожащие пучки – ослепительно-яркие, белые и фиолетовые. Дождь сек небо и море, вода бежала со скал, и Ригальдо думал – как же так, ведь ничто не предвещало. На этом клочке суши, на самом краю запада, погода была обманчива, как и море. Оно давало много, но забирало еще больше. На этой глубокой мысли с очередной вспышкой молнии у него в черепе будто взорвался шар боли, и Ригальдо, могучий зверь, с облегчением отрубился, уткнувшись мордой в песок. * Дождь перестал вскоре после того, как он пришел в себя. Лежа на чем-то теплом и жестком, Ригальдо слышал, как меняется тембр капель, бьющих по лодке. По-прежнему было темно и неудобно, пахло рыбой, а в ухо тихо дышал Исли. Йоки в его теле струилась удивительно спокойно, и, пошевелившись, Ригальдо понял, что лежит в кольце рук Номера Один. Только тогда до него дошло, что от боли он потерял сознание. Не самое скверное, что могло случиться: сразу после воскрешения грозы вызывали у него судороги. – Наверное, я должен извиниться, что притащил тебя сюда накануне шторма, – негромко сказал Исли. Ригальдо душераздирающе зевнул и уперся руками в доски, служившие лодке сидением: – Не должен. Ты же на самом деле не раскаиваешься. Что возразил Исли, он не расслышал: перевернул лодку и вылез на воздух, как откопавшийся из песка и камней мертвец. За ночь пляж занесло галькой, борт лодки оказался присыпан. Вокруг в огромном количестве лежали «дары шторма»: морские ежи, раковины, сети и тина, куски дерева, черепки, обрывки веревки. И крабы, десятки снующих между куч водорослей крабов. Ригальдо подумал, что на большом берегу, где стояли ловушки, их должно быть намного больше. Над водой и над скалами уже носились зоркие чайки. Шторм ушел к югу, и там клубилась темнота, а в других областях предрассветное небо казалось неравномерно серым; море тихо дышало, и пена у берега едва заметно светилась. Было сыро и холодно, изо рта вырывался пар. Ригальдо разогнал в теле йоки, чтобы прогнать противную зябкость. Он обернулся к Исли, чтобы предложить ему собрать крабов – должна же быть какая-то польза от их дурацкого приключения, кроме того, что они славно потискали друг друга, – и обнаружил, что тот сосредоточенно всматривается в просвет между скалами, а его глаза хищно сияют. – Что там? – насторожился Ригальдо. Исли улыбнулся: – То, ради чего мы пережили это бедствие. По самой кромке прибоя шел человек. Он то семенил, то шагал широко и свободно, то наклонялся, чтобы сложить убегающих от него крабов в подол. Дойдя до «клыков дракона», он принялся ловко перепрыгивать с одного рифа на другой, пока не добрался до «крабьей времянки», и стал шерудить длинной палкой в клетках, подгоняя добычу к себе. Больше на берегу никого не было. Улыбка на лице Исли стала шире: – Вперед, Номер Два. Ригальдо сгруппировался, активировал йоки – и прыгнул. Когда они с Исли, перемахнув скалу в пару широких скачков, бесшумно обрушились рядом с ночным вором, тот пискнул, выронил палку и прижался спиной к мокрым камням. Ноги Ригальдо от прыжка глубоко погрузились в песок. Крабий грабитель проследил взглядом линию берега и стал белее исподнего. Ригальдо понимал, что его испугало: нигде не было видно ни единого следа, как будто они с Исли возникли из воздуха. Что, в общем-то, было не сильно далеко от правды. – Ни звука, – предупредил Ригальдо, сверкнув глазами. – А то оторву руки. Грабитель закивал головой, как припадочный, и съежился. – Я сразу подумал, что здесь что-то нечисто, – задумчиво произнес Исли за спиной у Ригальдо. – Почему пустыми раз за разом оказывались именно наши ловушки. Потому что они дальше всех от деревни, и к ним легко подобраться, так ведь? Должно быть, поэтому от них каждое утро пахло человеком. Но я не помнил такого запаха среди людей деревни. Никто из местных не воняет лекарствами, копотью и жженой травой. Вор медленно сполз вниз, сел на корточки. Он был в длинном темном балахоне, похожем на платье или на рясу, и с соседнего пляжа Ригальдо подумал, что перед ним женщина или священник, даже успел с замиранием сердца возвести хулу на отца Родо. Но судя по коже вокруг голубых, вытаращенных от ужаса глаз, вор был моложе – лет тридцать, не больше. Нижняя часть лица у него была замотана темным платком. – Простите... – просипел он из-под этого платка. – Я больше не буду. Уважаемые… Ваши сети дальше всего от деревни, поэтому, когда я хотел есть… промышлял… – Воровство грех, – уверенно сказал Исли. – Какая там заповедь? – Восьмая, – облизнув губы, подсказал Ригальдо. Он быстро огляделся, раздумывая, где будет удобнее убивать этого мужика. И тут негодяй повалился им в ноги. – Господа Порождения, – хрипло возопил он. – Я могу быть полезен! У меня есть то, что нужно именно вам! Новейшие, прости господи, технологии! Асаракамом клянусь! За свою долгую жизнь Ригальдо тысячи раз слышал фразы «Пощадите!» и «Смилуйтесь!» Мужчины пытались откупиться деньгами, прежде чем он вспарывал им животы, женщины предлагали себя. Но еще никто не взывал к нему, поминая асаракамов - созданий, которых не знали на здешней проклятой земле. Ригальдо шагнул вперед, сдернул платок. На подбородке и на щеках пленника вились синие руны татуировки. Исли цокнул языком и сказал: – Ты крыса Организации. «Человек в черных одеждах». «Черноробый», – с оттенком омерзения подумал Ригальдо. Что ж, такое уже случалось здесь, на берегу. После того, как клеймор восстали и убили своих наблюдателей, уцелевшие недобитки разбежались по острову. Затесаться между простыми людьми им мешали клейма на лицах. Слухи о том, что в Сутафе делали с людьми, все шире просачивались в народ, и черноробых не жаловали. Пару месяцев назад Ригальдо стал свидетелем, как одного такого забили насмерть камнями. – Я не люблю вашу братию, – после молчания сказал Исли. – Она натравила на меня Пожирательниц. Номер Два, заткни ему пасть и делай, что хочешь. – Пощады! – зашипел черноробый, отчаянно пуча глаза. – Милостивые воины! Я буду очень полезен и знаю способ выжить! У вас будет все! Слава, золото, власть... Он не договорил: Ригальдо ударил его по затылку. Перекинув обмякшего «черного» через плечо, он вопросительно посмотрел на Исли, готовый по первому слову отволочь вора в скалы и устроить чайкам роскошный пир. – Слава и власть, – задумчиво сказал Исли. Наклонился, поймал крупного краба, семенящего к морю, ухватил его поперек туловища. – Смешно даже. Ты хочешь власти, Ригальдо? – Я хочу переодеться в сухое, – честно сказал Ригальдо. – Настала пора поставить точку в войне со святым отцом. * – ...Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны алчущие... – Ибо они насытятся, – договорил Ригальдо, открывая дверь ногой. Подумал и добавил: – Блаженны дураки. В храме повисла тишина, прихожане принялись оборачиваться, но украдкой – боялись гнева проповедника. Отец Родо глубоко вдохнул, закрыл молитвенник и стал похож на готовящегося к клевку бойцового петуха. А потом пригляделся и сморщился, как косточка персика. Ригальдо не стал заходить внутрь – просто с порога элегантно наклонил в сторону святого отца ручки тачки, демонстрируя копошащихся внутри крабов. Те лезли друг на друга, щелкали клешнями, и их было видимо-невидимо – утром, когда Ригальдо пришел проверять не тронутые вором ловушки, те были полны отличными крупными тварями, как будто сбежались на их подкормку со всего океана. – Вчера нам с кузеном было знамение встретить господню бурю, – сказал Ригальдо, слыша, как басовито где-то жужжит муха. – И буря послала нам пищу: крабов, зубатку, морского окуня и креветок. Кузен сказал, что с господом мы, кажется, примирились. Святой отец, если вам захочется чесночного супа из крабов, отдам десяток за два с половиной берас. Сделаю скидку, как нашему духовному лицу.