Группа

      Место для съёмок выбрали действительно атмосферное. Всё выглядело настолько жутко, что кто-то даже пошутил, что достаточно снять эти пустые больничные коридоры и палаты, общий вид заброшенной больницы, добавить песню фоном, и клип будет готов. Конечно, по мере того, как приезжали члены съёмочной группы, становилось веселее, везде ходили люди, слышались смех и голоса.       То, что съёмки затянутся надолго, стало ясно в первый же день. Всё шло как-то медленно, постоянно оказывалось, что чего-то не хватает, и это нужно найти, привезти и установить. При этом все должны были находиться на съёмочной площадке. Режиссёр работал странно. Видимо, обладая хорошим монтажным видением, он уже сложил в своём воображении будущий клип. Поэтому сцены снимались последовательно, так, как должны были идти в клипе уже после монтажа. Всем было неудобно, но режиссёр умел работать только так.       Большую часть времени все будто бы просто так перемещались по заброшенной больнице, разговаривали, пили кофе и смеялись. Как и у кого первого возникла мысль устроить розыгрыш Линдеманну никто не запомнил. Идея казалась смешной, и никто не придавал ей особого значения. Они разыгрывали друг друга время от времени, но розыгрыши всегда были спонтанными. Теперь же они решили основательно подготовиться. Не участвовал в розыгрыше только Рихард. Он об этом и не знал ничего, потому что решал какие-то свои дела, когда ребята это всё придумали. Не то, чтобы они хотели скрыть от него всё. Они бы рассказали, если бы он спросил или если бы было время. Рихард приезжал на съёмки буквально на несколько часов и уезжал, успевая лишь поздороваться с ними, тогда как остальные проводили на съёмках целый день.       С этой старой больницей у многих была связана какая-то история. Так уж вышло, что почти все побывали здесь в молодости, когда здание только-только забросили, и в нём оставалось какое-то оборудование, бумаги, медицинские инструменты. Тилль никакой истории не рассказал, отделался общей фразой о том, что бывал здесь. Видно было, что вспоминать об этом ему не хотелось, но тогда никто не придал значения его нежеланию что-либо вспоминать. Идея розыгрыша была проста, парни ожидали, что Тилль напугается только в первые секунды, а потом поймёт, что это всего лишь шутка. Кристиан должен был одеться в разорванное белое платье, сесть на одной из площадок и звать на помощь тихим голосом. Тилль должен был это услышать, пойти туда и позвать «девушку». Кристиан должен был повернуться к нему лицом. В полутьме лица не должно было быть видно, по крайней мере, не сразу, к тому же сам Кристиан предложил обмазаться бутафорской кровью, которой у гримёров было более чем достаточно и за её количеством никто не следил. Всё складывалось очень хорошо. С самого утра все явились на съёмки, но снимали не их, а детей, поэтому было время хорошо подготовиться. Кристиан быстро оделся и спустился на площадку. Привести к этому месту Тилля взялся Пауль, остальные прятались за углом, едва удерживаясь от смеха.       Тилль был самым спокойным из всех, никогда открыто не выражал эмоции. Только на сцене он был другим, но это была его работа, образ, который ему нужно было поддерживать, поэтому те эмоции были не в счёт – они были всё-таки не его. Наверное, желание увидеть его настоящего и двигало ими в тот день.       Линдеманн курил, как только выдавалась хотя бы минутка. Курить на съёмочной площадке он не мог – там ведь были дети, да и взрослым не всем хотелось вдыхать этот дым, поэтому Тилль выбегал во двор, а потом так же быстро бежал обратно – подправить грим и снова в кадр. Все предыдущие дни погода стояла сухая, но именно в этот день (и как кстати-то!) пошёл дождь. Настоящий ливень. Линдеманну хотелось курить, но выйти он теперь не мог даже на порог – дождь заливал его.       - Я знаю, где можно покурить, - сказал Пауль. – Пойдём.       Линдеманн ничего не сказал – он и так был немногословен, а во время работы вообще говорил, только когда надо было что-то уточнить у режиссёра. Пауль прошёл по коридору и стал спускаться по лестнице, на площадку. Там было почти совсем темно, свет падал только сверху. Тилль остановился будто в нерешительности, но потом всё же спустился за коллегой. Глаза скоро привыкли к темноте, и он начал различать больше. От площадки вниз вела ещё одна лестница, а на площадке валялись какие-то коробки, бумажки и другой мусор. Отсюда не было слышно шума, который стоял на месте съёмки, было слышно только, как барабанил дождь. Тилль докурил, осмотрелся – выбрасывать окурок здесь было опасно, как вдруг услышал голос, почти шёпот:       - Помогите… Линдеманн замер на месте, думая, что это ему послышалось, но шёпот повторился:       - Помогите… Пауль курил, спокойно глядя на стену перед собой, что только утвердило Тилля в мысли, что ему всё послышалось.       - Помоги мне… Тилль…       - Пауль, ты слышишь? – спросил Линдеманн тихо.       - Что?       - Голос. Оттуда.       Пауль пожал плечами, но Тилль уже пошёл к лестнице, и остановился, схватившись за перила. Глаза его расширились, он мгновенно побледнел, и окурок выпал из его пальцев. Он вдохнул, собираясь что-то сказать, но потом, забыв о гриме, провёл ладонью по глазам, как будто надеясь, что образ исчезнет.       - Алина, - сказал Тилль, дрожащими бледными губами.       Пауль испугался. В таком состоянии он его никогда не видел. Он думал, что Линдеманн сейчас упадёт в обморок, но он стоял и смотрел, не отводя глаз, в которых отразился ужас. Всего на мгновение, но было страшно видеть это. Пауль сейчас же понял, что розыгрыш не удался, но что сделать, он не знал. И тут раздался смех. Кристоф, Оливер и Кристиан не видели, в каком состоянии был Тилль.       Линдеманн вздрогнул, стараясь всё-таки не показать, как испугал его и этот неожиданный взрыв хохота. Кристиан встал, и Тилль увидел знакомую долговязую фигуру, растрёпанные волосы. Из-за угла вышли Кристоф и Оливер, всё ещё смеясь.       - Ну, ты даёшь, Тилль! – сказал Оливер.       - Вот уроды, - ответил Линдеманн, тоже начав смеяться. – Ну, держитесь теперь. За мной должок. Тебе идёт платье, Флаке. Почему бы тебе на концерте так не показаться?       Так, смеясь, они вернулись на место съёмки. Тилля сразу же позвал режиссёр, начал что-то объяснять. Пауль наблюдал за ним, стоя около окна с разбитым стеклом. Он был уверен: Тилль испугался по-настоящему, потому что они невольно задели какое-то его воспоминание. Должно быть, не слишком приятное, и Паулю казалось, что он должен поговорить об этом с Тиллем, извиниться за всех и сказать, что они не хотели причинять ему боль. Он твёрдо решил, что поговорит с ним в конце дня.       Съёмки затянулись до ночи. Когда режиссёр сказал, наконец, что всем доволен, на улице была уже самая настоящая темень. Завтра нужно было приехать часам к двенадцать дня, а сегодня как следует выспаться и отдохнуть. Тилль попрощался с детьми, с режиссёром и ассистентами и пошёл к выходу. Пауль ждал его, стоя на крыльце.       - Ты домой? – спросил Пауль.       - Да. Только заеду в супермаркет.       - Тилль, я хочу извиниться. За сегодня. Прости нас, мы хотели только разыграть, не думали, что ты… что ты…       - Что я? Испугаюсь?       Пауль заглянул ему в глаза. Он был спокоен, как обычно. Такой, как всегда. Тилль Линдеманн, спокойный и уравновешенный, с хорошими манерами, даже нежный, не такой, как на сцене.       - Да, - ответил Пауль. – Вернее, не хотели, чтобы ты… чтобы тебе было больно. Прости нас.       - Всё в порядке, - Линдеманн похлопал его по плечу, - мне не было страшно. Отличный был розыгрыш, но я не останусь в долгу.       - Точно в порядке?       - Точно.       Тилль обнял его, и Пауль понял, что он обманывает. Он надеялся, что Линдеманн просто забудет всё это, что потом отомстит им за эту шутку, и они будут смеяться все вместе. Они столько лет были рядом, так хорошо знали друг друга, а оказалось, что о Тилле они не знали чего-то важного. Отпустив его, Пауль направился к своей машине. Теперь он думал, нужно ли сказать остальным о том, что он видел. Они не видели лица Линдеманна и вряд ли слышали, что он прошептал имя девушки. Тилль никогда не говорил ни о какой Алине. Бывало, во время дружеских посиделок они рассказывали о своих бывших подружках, и Тилль рассказывал, но это имя не упоминал никогда.       Пауль вёл машину, думая кому же всё-таки рассказать. Наверное, нужно было рассказать всем, а потом также всем вместе поговорить с Тиллем. Это было нормально для них – знать, кто в беде и помогать, но почему-то Пауль не мог решиться рассказать остальным.       Линдеманн прекрасно понимал, что ребята ни о чём не знали и этот розыгрыш – просто совпадение, что надо обо всём забыть и вернуться завтра на работу отдохнувшим, что надо вообще об этом забыть. Да, было страшно, но это был розыгрыш, и лучше бы ему думать о достойной шутке для них. Понимал, но не мог перестать думать. Это просто не оставляло его ни на минуту. Он с ужасом подумал, как останется сегодня один в квартире, на всю ночь. Можно было бы, конечно, найти какую-нибудь девушку, купить алкоголь, но это вдруг показалось противным, и Тилль решил, что этой ночью постарается всё вспомнить.       Продукты из супермаркета он сложил в холодильник. Нужно было приготовить что-то, но настроения не было. Он достал оставшийся после встречи с дочерью торт, налил кофе в большую кружку, подумал и добавил сахара. Сладкое его всегда успокаивало, оно стало заменой алкоголю, как и курение. Может, всё-таки стоило взять что-нибудь выпить? Тилль отхлебнул кофе. Не так он планировал провести этот вечер.       Итак, это было давно, ещё до встречи с Рихардом, ещё до рождения дочери, когда Тилль был свободен, как ветер. У него была работа, которая приносила совсем небольшие деньги, но этого хватало на одежду, жильё, еду, девушек и весёлое времяпрепровождение. Этот период был коротким, он вскоре встретил свою будущую жену, потом родилась дочь, и он быстро повзрослел, но кое-что случилось в это короткое беззаботное время. Вечерами всей компанией они часто собирались в заброшенном здании больницы, курили травку, пели под гитару, обменивались текстами зарубежных запрещённых песен, смеялись… Всё было прекрасно ровно до того момента, когда в компанию к ним пришёл чей-то новый знакомый по имени Курт. Он оказался хорошим парнем, но Тиллю он чем-то не нравился. Спустя несколько дней Курт принёс наркотики. Настоящие наркотики, намного сильнее травки, которая, конечно, тоже была наркотиком.       «На это можно подсесть, - сказал Курт, - такая вещь. Кто-то подсаживается, кто-то нет. А понять можно только если попробуешь».       Все были молоды, все хотели испытать судьбу и всем казалось, что никакой опасности нет и быть не может, а если и есть, то не для них. Все решили попробовать. Кололись тогда одним шприцом, и, к счастью, все были здоровы, и никто никого не заразил. Спустя некоторое время наркотик подействовал. Тилль был раньше спортсменом, и, должно быть, поэтому или по какой-то другой неведомой причине на него подействовало меньше, чем на остальных. Потом он единственный из всех смог восстановить последовательность событий, которая совпала с экспертизой, но теперь Тилль сомневался в себе. Действительно ли он рассказал тогда правду?       Тот вечер стал роковым для всей их компании. Больше они не собрались вместе. Курта посадили в тюрьму, Тилль больше никогда не курил травку, даже сигареты и выпивку забросил на какое-то время. В этот период и познакомился с женой, а потом она забеременела. В общем, времени разбираться во всём не было. Несколько человек из их компании подсели на принесённый Куртом наркотик и, кажется, умерли от передозировки, хотя родители пытались лечить их.       После того, как наркотик подействовал, всё стало расплывчатым и нечётким. Тилль не слышал толком ни одного звука, почти ничего не видел, ему тяжело было удерживаться на ногах. Казалось, что и земля под ногами шаталась и сбрасывала его. Ничего приятного в этом не было, и Тилль поклялся, что, как только действие наркотика кончится, уйдёт домой. Он почти не понимал, что происходит, но какой-то инстинкт заставил его пойти за Куртом и Алиной в неразрушенную часть здания. Алина была в белом платье, и в темноте Тилль её хорошо видел, а вот Курта он видел смутно, но слышал его смех и какие-то слова. Смысл слов Тилль не понимал, он даже не понимал, ему или Алине адресованы эти слова. Курт наркотик не принял, объяснив это тем, что среди них должен остаться кто-то трезвый. Тилль понял, что он уводит Алину всё дальше, и девушка едва на ногах держится, тоже ничего не соображая от наркотика. Кажется, Тилль пытался что-то сказать, но своего голоса он не слышал, а дальше случилось что-то странное. Он вдруг понял, что Курт его не видит. Тилль искренне был уверен, что стал невидимым, поэтому и голос у него исчез, и сделать он ничего не сможет. Оставалось только смотреть. Курт привёл девушку на площадку, достал нож и стал резать на ней платье. Лезвие ножа задевало иногда кожу, но Алина была практически без чувств, и от этих прикосновений только изредка вздрагивала. Тилль понял, что задумал Курт. Не веря до конца в свою неспособность что-нибудь сделать, Тилль бросился к нему, попытался оттащить от девушки, но Курт ударил его. Он не упал, просто, пошатнувшись, сделал пару шагов назад и наступил на торчавший откуда-то штырь. Он вонзился в стопу, проткнув насквозь подошву кроссовка. От боли Тилль закричал, и стало вдруг очень темно, но длилось это недолго. Он всё равно слышал, как противно хлюпает что-то в руках Курта, как кричит Алина, просит помочь, зовёт подругу. Когда зрение вернулось, девушка уже затихла. Тилль увидел, что лицо её было в крови, но на лице не было ни носа, ни губ, ни глаз. Курт же вонзал и вонзал нож в её грудь. Тилль заплакал, умоляя его прекратить, но он не останавливался. Казалось, это длилось около часа. Потом Курт бросил тело Алины с лестницы, подошёл к Тиллю и разделся. Тилль всё ещё плакал, но убежать не мог – штырь проткнул стопу почти насквозь. Курт схватил его за ногу, дёрнул, освобождая от вонзившейся в неё железки. Тилль попытался отползти, но Курт схватил его, прижав коленом к полу. Тилля он тоже раздел, а потом одел в свою одежду, вложил нож ему в руки и исчез.       Дальше в памяти Линдеманна был огромный провал. Очнулся он в руках полиции. Ногу ему перебинтовали, но кровь ещё шла. Все оказались в полицейском участке, в том числе и Курт. И вот тут и начались странности почище того, что случилось в заброшенном здании. Получилось, что толковые показания давали только Курт и Тилль. Остальные десять человек были в полной отключке. Последним воспоминанием у всех была фраза Курта о том, что кто-то из них должен остаться трезвым. Тилль ясно помнил, что Курт раздел его, но в полицию он прибыл в своей одежде. На следующий день полицейские вместе с Тиллем отправились на место преступления. Следователь сказал, что штырь, который вонзился в ногу Тилля, находился совсем не рядом с лестницей, на которой убили Алину. Штырь был довольно далеко и на нём на самом деле были следы крови. Видеть убийство с этого места Тилль не мог. В деле было много других нестыковок: почему Курт не сбежал, а сам вызвал полицию, что он делал целый час после того, как переодел Тилля, описывая одежду Курта, Тилль упомянул о чёрной куртке, но куртка из всей компании была только у самого Тилля. Было много чего странного в этой истории, но тогда во внимание приняли только окровавленную одежду, которая всё-таки принадлежала Курту. То, что он единственный из всех не принял наркотики, сыграло также отрицательно. Его посадили в тюрьму. Тилля отпустили. Много лет он был уверен, что невиновен, что историю эту он оставил глубоко внутри своей памяти, и что больше никогда в жизни она не всплывёт.       Допив кофе, Тилль посмотрел на остатки торта и решил, что на сегодня сладкого достаточно. Никакого спокойствия он не ощутил, было только гадко и страшно. Почти также страшно, как и тогда, когда он валялся на полу со штырём в ноге, плакал и просил Курта остановиться.       «А если это был не Курт? А вдруг мы сделали это вместе?» - подумал Тилль.       Утром Тилль проспал. На съёмках оставался последний короткий эпизод, который сняли сравнительно быстро. Тилль смыл грим, переоделся и, сделав вид, что идёт курить, пошёл искать вход во второе крыло здания. Прошло много лет, он забыл, какими путями они пробирались туда. Кажется, они часто перелазили через забор, но сейчас Тиллю не под силу было так подтянуться. Второе крыло было сильнее разрушено, и ему пришлось постараться, чтобы найти вход.       Тилль удивился, что несмотря на такие страшные воспоминания, место это не впечаталось в память навсегда. Он не сразу нашёл, где они сидели в тот вечер, не сразу понял, куда Курт повёл Алину. Только обойдя площадку несколько раз, Тилль это вспомнил. Там, вдалеке, чернел проём двери, а за ним, как полагал Тилль, площадка и лестница, на которой и происходило это убийство. Он думал, что не сможет подойти, но никаких чувств у него не было. Он просто знал, что там случилось, и шёл взглянуть. За проёмом на самом деле была площадка и лестница. Сюда проникало немного солнца, и Тилль посмотрел вниз. Лестница выглядела чистой, но конец её не был виден. Скорее всего, там должна была быть следующая площадка. Тилль начал спускаться. Глаза привыкали к темноте, но площадка всё же тонула во мраке. Тилль посветил телефоном. На площадке валялся какой-то мусор, песок и коробки. Спускаться не хотелось. Его охватило странное чувство ужаса и отвращения. Ему казалось, что сейчас оттуда, из темноты, появится Курт, и он не мог перестать смотреть туда. Ему показалось, что темнота там внизу зашевелилась. В ушах звенело от тишины, и вдруг где-то на улице раздался сигнал машины. Тилль вздрогнул и, бросив последний взгляд вниз, побежал.       Тилль не пробежал и метра, как вдруг ногу пронзила острая боль. Он даже вскрикнул от внезапной острой боли. Металлический штырь проткнул насквозь ботинок и ногу. На глазах против воли выступили слёзы. Тилль глядел на ногу. Крови пока не было, но он знал, что стоит вытащить штырь, и она польётся. Нужно было собрать волю и попытаться. Тилль знал, что лучше сделать это быстро, чтобы не расширять рану. Закрыв глаза, он согнул ногу в колене, подхватив её руками и помогая себе таким образом освободиться. Боль была ужасающая. Ему даже показалось, что он сейчас потеряет сознание. Сразу же полилась кровь. Он обернулся, глядя на тонущую в темноте площадку и лестницу. Действительно, отсюда не видно лестницы, а тем более – нижней площадки, на которой и убивали девушку.       Он еле дошёл до съёмочной площадки. Кристиан и Пауль издалека увидели, что он как-то странно идёт, пошли ему на встречу.       - Тилль, что с тобой такое? – спросил Кристиан.       - Ногу проткнул. Надо в больницу. Парни помогли ему добраться до стула. Кто-то стал вызывать «скорую».       - Не нужно, просто отвезите в больницу, - попросил Тилль.       Все столпились вокруг него. Пауль попытался снять с него ботинок, но Тилль сказал, чтобы он его не трогал – было слишком больно. Подбежали дети, и Тилль едва успел сдержаться и не послать Пауля куда подальше. Тем временем Кристиан подогнал машину поближе.       - Как же ты так? – спросил он, когда они выехали на дорогу.       - Хотел посмотреть кое-что… В том крыле. Оно сильнее разрушено… Ну, там и напоролся.       - Очень больно?       - А ты как думаешь?       - Надеюсь, тебе станет лучше к концу недели, а то Рихард убьёт тебя.       В конце недели они уезжали. Сколько там было намечено концертов Тилль не знал, но не два и не три, конечно… Очень много. Выходить из строя было никак нельзя.       В больнице врач осмотрел его ногу и сказал, что всё не так уж страшно, но нужен покой. За неделю всё, конечно, не заживёт, но другого выхода не было. Тилля отпустили домой, взяв с него обещание, что за ним кто-то будет присматривать и, если у него поднимется температура или просто станет сильнее болеть нога, его тут же привезут в больницу. Присмотреть конечно же взялся Кристиан.       - Надо сказать Рихарду, что у тебя с ногой.       - Зачем? Мне станет лучше.       - Я думаю, ты должен завтра позвонить ему и всё сказать. Это важно.       Тилль вздохнул и закрыл глаза. На заднем сидении машины было удобно и тепло, а он так сильно устал. Хотелось забыть обо всём и уснуть, но он пожалел Кристиана – тот не сможет поднять его, спящего, в квартиру.       - Кристиан, - сказал он, когда они всё же добрались до квартиры, - ты иди, я сам справлюсь.       - Нет, у тебя может подняться температура. Кто-то должен за тобой присмотреть. Тилль пристроил ноющую ногу на кровати, подложив под неё одеяло.       - Я тебя не побеспокою, - сказал Кристиан, - посижу на диване, а ты позови, если что-то нужно будет.       Тилль кивнул – протестовать сил не было. Он слишком сильно устал, и заснул почти сразу же. Кристиан тоже уснул на диване, прикрывшись валявшимся на кресле пледом, но проспал он недолго. Кристиан вёл размеренную жизнь по режиму дня, насколько это позволял график, и получалось у него неплохо. Он всегда высыпался, никогда не пил так много, как его коллеги, а на встречи приходил на 10-15 минут раньше. Он всегда звонил, если задерживался или собирался прийти немного пораньше. Он всё время учился делать что-то новое, он помнил все дни рождения и всегда приносил подарки. Все считали, что он самый правильный из них, и Кристиан, чувствуя это отношение, становился ещё более правильным. Думая, что в конце концов это и сделает его по-настоящему нормальным и хорошим человеком, Кристиан изо всех сил старался, но шли годы, и ничего не менялось. Он развёлся с женой и окунулся в изучение своей души. Столько лет он притворялся, что забыл, какой на самом деле.       Так, исследуя себя, Кристиан понял, что это не была влюблённость. Не может же влюблённость длиться столько лет. И это не была дружеская нежность, которая неизменно появляется в мужских коллективах, которые существуют достаточно долго. Он принял всё спокойно, потому что давно думал, что любит Тилля. Аккуратно выяснив всё о нём, Кристиан понял, что надеяться ему не на что. Тилль предпочитал девушек, а о гомосексуальности они все всегда говорили только смеясь. Друзей-гомосексуалистов ни у кого из них не было, и связей таких тоже никогда не было. Кристиан не расстроился, не стал жалеть себя, несчастно влюблённого. Он решил, что любовь не обязательно должна проявляться как отношения, проживание вдвоём, ласки и всё прочее. Любовь может проявляться и как защита и помощь в трудных ситуациях, как желание счастья человеку, которого любишь. Поэтому он терпеливо ждал, когда Тиллю понадобится помощь и никогда не пытался помешать его семейной жизни, а потом и отношениям с девушками. Он даже пару раз подталкивал Тилля к этому, чувствуя боль и завидуя женщинам, которые имели шанс быть с Тиллем только потому, что природа уготовила им родиться на свет с другим телом. Своё тело Кристиан и так не любил, а в последнее время стал прямо ненавидеть. Впервые мысль о том, чтобы сменить пол, пришла ему в голову пару месяцев назад. Он так хотел этого, что даже записался на консультацию к врачу и сдал все анализы. Врачи сказали, что в его случае операция возможна и предложили, как это обычно и делается, подумать ещё месяц, подготовить к этому близких и друзей, а потом уже приступать непосредственно к долгому процессу смены пола.       Кристиан рассказал это Рихарду, тот рассказал менеджеру, и грянул скандал. Никто из группы не знал об этом, но достаточно было и этих двоих. Они накинулись на Кристиана, обвиняя в том, что группа из-за него может распасться, что это нанесёт непоправимый удар по имиджу группы, что он потеряет место, и вся группа в конце концов просто исчезнет. Из-за него. Они наговорили ему много, припомнили каждый его промах, рассказали о неудачных примерах смены пола, а напоследок сказали, что если он станет женщиной, то потеряет их дружбу, и Кристиан сдался. Ради группы. Ради Тилля.       Тилль проснулся уже ночью. Спать совсем не хотелось. Нога болела, но боль эту можно было вытерпеть. Он встал, больше опираясь на здоровую ногу и попытался сделать шаг. Боль усилилась, но Тилль был не очень чувствителен к такому. У него и тело всё было в шрамах, и он всегда спокойно и мужественно переносил и ожоги, и ранения, и другие травмы.       Услышав шум, Кристиан встал с дивана и прошёл по коридору к его спальне.       - Ты куда? – спросил он, посмотрев на Тилля.       - В туалет. Помогать не надо.       Кристиан быстро отошёл от двери, чтобы его не смущать. Нужно было измерить ему температуру, но он не знал, где лежит градусник.       Тилль вышел через несколько минут и, хромая, подошёл к креслу. Постояв немного, примериваясь, как лучше сесть, он почти упал.       - Где у тебя градусник? – спросил Кристиан.       - Не знаю. Наверное, у меня его нет.       - Схожу в аптеку.       - Не надо, - Тилль взял его за запястье. – Нет у меня жара. Можешь сам потрогать.       Рука Кристиана дрогнула, как будто он испугался прикосновения, а Тилль потянул его руку ко лбу. Тогда он убрал в сторону его мокрую длинную чёлку и прикоснулся к прохладной сухой коже.       - Ты умывался, - сказал Кристиан, - давай я позже проверю. Тилль пожал плечами, закрыл глаза и некоторое время так сидел, а потом спросил:       - Ты голодный?       - Я? Нет, я… В общем, можно… Я могу что-нибудь приготовить.       - Можно заказать. У меня там, на столе, лежит какая-то реклама доставки… Посмотри, пожалуйста.       Кристиан подумал о том, что сейчас руками прикоснётся к его столу. Тилль никого к своему столу не подпускал, не разрешал даже просто смотреть, а ему вот сейчас разрешил. Сразу возникла мысль о том, что он считает Кристиана особенным, потому и разрешил.       «Нет, - одёрнул он сам себя, - нельзя так думать. Просто ему тяжело вставать. Я для него просто коллега, даже не близкий друг».       В самом начале Кристиан часто искал в действиях и взглядах Тилля какой-то подтекст, намекающий, что тот неравнодушен к нему. Это продолжалось почти полгода, и Кристиан понял, что так нельзя. Всегда можно найти подтекст, если искать. Проанализировав всё, он решил просто перестать это делать и принять факт, что Тилль никогда не будет целовать его, не будет говорить ему ласковые слова, не будет любить его, и Кристиану до конца жизни придётся только смотреть на него и ждать редких или случайных прикосновений. Он выработал для себя несколько правил: не думать, что Тилль как-то выделяет его среди остальных; никогда не пытаться прикоснуться к нему; смотреть только тогда, когда он не видит или когда это нужно по ситуации. Кристиан не давал себе пощады. Он хотел научиться жить с этой любовью, хотел смириться с тем, что любовь его безответна, и так будет всегда, но какая-то глупая надежда у него всё же была. Она и заставляла его иногда отступать от правил, давать себе волю и всё-таки искать намёки, которых на самом деле не было. Несмотря ни на что Кристиан надеялся.       На столе у Тилля был полный порядок. Рекламные буклеты лежали под фотоальбомом. Кристиан потянул бумагу, как-то неловко дернул её, и из альбома выпали фотографии. Он застыл, глядя на них.       На фотографиях Тилль был с новорождённой дочерью. Фотографиям было уже много лет, но они были такими трогательными. Тилль держал ребёнка на руках, такой неуверенный и огромный по сравнению с маленьким комочком, который в этот момент спал. На второй фотографии Тилль стоял под душем, удерживая малышку одной рукой, а другой прикрывал ей головку. Девочка была постарше, и теперь он смотрел на неё с интересом и восхищением. Кристиан не мог оторвать взгляд от этих фотографий, но смотрел он не столько на Тилля, сколько на ребёнка.       Конечно, полноценной женщиной не стать, если не родить малыша. Кристиан, который всё ещё не похоронил эту мечту, глядел на чужого ребёнка.       «Я должен стать женщиной, - подумал он, - я не смогу родить, ну и пусть. Но я должен стать женщиной».       Теперь он твёрдо решил, что пойдёт до конца. Он хотел этого, и это был единственный, хоть и призрачный, шанс когда-нибудь, может, через много лет, понравиться Тиллю. Даже на одну ночь. Даже если он будет пьян, под наркотиком, просто захочет попробовать… Всё равно. Кристиану было всё равно. Он задвинул фотографии обратно в альбом и вернулся к Тиллю с буклетом.       Он начал рассматривать и читать названия. Предлагался только фаст-фуд или пицца.       - Ну и гадость, - сказал Кристиан.       - Да уж.       - Может, всё-таки приготовить…       - Не надо. Давай вот это закажем, - Тилль ткнул пальцем в какую-то пиццу, - я думаю, это вкусно.       - Хорошо. Я закажу.       Кристиан набрал номер и заказал пиццу. Тилль смотрел на него всё время, пока он говорил и выслушивал, что говорил ему оператор.       - Сказали, что будет в течение часа, - Кристиан положил телефон на стол.       Что говорить дальше, он не знал. Мысли скакали, но настроение было хорошее. Он был рядом с любимым, он принял решение, которое, он верил, спасёт его.       - Тебе скучно со мной? – спросил вдруг Тилль. – Наверное, жалеешь, что согласился остаться?       - Нет. Мне не скучно. Дома делать нечего.       Тилль потёр глаза.       - Знаешь, клип мне совсем не нравится. Мне кажется, что всё слишком… ровно. Видео как будто отдельно, а текст – отдельно. Кристиан пожал плечами и ответил:       - Наверное, рано говорить. Мы же не видели собранный материал.       - По-моему, клип не получился. Не стоит его выпускать.       Некоторое время они молчали. Говорить было вроде как не о чем. Эта тишина не была наполнена неловкостью. Обоим было хорошо друг с другом, и говорить было не обязательно. Тилль больше всех в группе любил Кристиана, с ним хорошо было и говорить, и молчать, и веселиться. С ним было спокойно, потому что он был самым разумным, и только на него все всегда и надеялись. Он не был лидером никогда, но его уважали именно за его правильность. Казалось, он всегда знал, как поступить так, чтобы всё разрешилось хорошо. У Тилля был период, когда он был прямо влюблён в Кристиана. Тогда ему хотелось проводить с ним время, говорить, прикасаться. Влюблённость была дружеская, никакого другого влечения Тилль к нему не испытывал и испытывать не мог. Впрочем, он об этом не задумывался. У Тилля никогда не было сомнений в своей ориентации и в ориентации Кристиана. Они иногда шутили о гомосексуалистах, и все дружно смеялись.       Тилль посмотрел на свою ногу. Пальцы распухли, да и вообще нога болела. Передвигаться он мог только по квартире, а у него оставалась только неделя.       «Не заживёт», - подумал он, представляя лицо Рихарда, лицо менеджера и разочарованных зрителей, которые успели купить билеты на концерт. Теперь, возможно, придётся отменить несколько выступлений. Возможно. Тилль планировал уговорить менеджера и остальных позволить ему выступать с больной ногой. Фанаты бы это тоже оценили. Уладить это будет не трудно. Тиллю нужно было за неделю провести расследование и узнать, что же случилось тогда в этой больнице. С больной ногой это будет непросто, а просить помощи он не хотел. Никто не должен был знать об этом, даже Кристиан. Почему-то хотелось, чтобы именно он не знал.       Раздался звонок домофона. Принесли пиццу. Кристиан унёс коробку на кухню и вернулся через некоторое время с двумя тарелками и двумя кружками кофе.       - Спасибо, - сказал Тилль, беря у него тарелку.       Ели они молча. Каждый думал о своём и каждый понимал, что не стоит мешать другому разговором. Пицца оказалась вкусной. Кристиан смог съесть несколько кусочков, хотя обычно ел он мало.       - Кристиан, - сказал Тилль, - завтра я один побуду. Ты иди домой, отдыхай…       - Нет. Завтра ты не сможешь сам. Я побуду с тобой хотя бы до четверга.       - Но ты же не взял свои вещи, - напомнил Тилль.       - Не проблема – я съезжу за ними утром. Заодно куплю продукты, чтобы можно было приготовить что-нибудь полезное…       - Мне нужно отлучиться кое-куда завтра. Кристиан удивлённо взглянул на него.       - Отлучиться? Как?       - В общем, завтра меня не будет дома. Если хочешь – жди меня здесь, но я не знаю, когда вернусь.       - А с кем ты поедешь?       - Один. Кристиан глядел ему в глаза, не веря, что он говорит правду.       - Но… ты же и по дому еле ходишь.       - Ерунда. Завтра станет намного легче. У меня уже один раз такое было. На другой ноге. Кристиан зачем-то посмотрел на его ноги и снова ему в глаза.       - Как хочешь. По-моему, тебе лучше отлежаться. У нас концерты, помнишь?       - Я поправлюсь до этого времени. Только Рихарду пока не говори ничего.       Он кивнул. Оба прекрасно понимали, что рано или поздно всё узнается, будет скандал, выяснение отношений, а потом примирение и совместное принятие разумного решения.       - Тилль, я могу приехать вечером, если тебе нужно будет. Вообще можешь звонить в любое время.       - Спасибо, Кристиан.       Тиллю не спалось. Он вёл диалог с собой, пытался вспомнить тот вечер, какие-то мелочи, но так было невозможно действовать. Нужно было поехать туда, снова пройти этот путь и увидеть. Тилль включил свет и посмотрел на ноги. Отёк стал меньше, но двигать ногой было больно.       «Я не мог видеть их оттуда, - подумал Тилль, - значит, я был на площадке. Значит, мы с Куртом вместе убивали её. Я тоже виноват».       Всё это время его нежелание вспоминать об этом было подавленным чувством вины, ведь в глубине души он знал, что это он убивал Алину. Тилль замечал за собой садистские наклонности, и под действием наркотика они вышли наружу.       Тилль закрыл глаза и лёг на кровать. Прошло много лет, он не думал об этом. Старался не думать. Он почти забыл. Он мог бы постараться и забыть это ещё раз, но теперь он понимал, что жизнь больше никогда не будет такой же спокойной. Чувство вины будет есть его изнутри. Он снова будет пить, бесконтрольно курить и попробует наркотики, чтобы забыться хотя бы на какое-то время. Тилль знал, какой на самом деле слабый и безвольный. Он не сможет долго терпеть душевную боль. Закрыв лицо руками, он постарался глубоко вдохнуть, но успокоиться не мог. О будущем думать не хотелось.       «Я должен найти его».       Тилль встал, осторожно наступил на ногу. Ему нужно было дотянуться до ноутбука. Протянув руку, он легко поднял его, перенёс вес на здоровую ногу и с облегчением упал на кровать. Вопреки собственным прогнозам, нога не болела меньше. Тилль помнил, что Курта посадили в тюрьму, ему дали пятнадцать лет. Наверное, он уже вышел. Тилль сам не понимал, что разыскивает в интернете. Ему нужен был Курт, но он о нём ничего не знал. Через час бессмысленных поисков он нашёл телефон парня, который был с ними в тот вечер. Это была единственная зацепка, единственный шанс найти Курта.       «Боже, что же я скажу ему? Что я убил Алину? Может быть, после тюрьмы Курт всё же скажет мне правду – он или не он это сделал? Стоп. С чего я взял, что Курт жив? Нет, пусть он будет жив, пусть я смогу найти его», - думал Тилль, закрывая ноутбук и откидываясь на подушки.       Его изводило ожидание. Нужно было дождаться утра, чтобы позвонить, но он не мог заснуть. Даже закрыть глаза не мог – сразу вспоминал окровавленное тело Алины в руках… кого? … Курта или его собственных? Тилль уже сейчас мучился от чувства вины, оттого, что, возможно, незаслуженно прожил жизнь.       Тилль услышал, как завозился на диване Кристиан.       «Этот ещё свалился мне на голову, - подумал он, - ещё следить за мной завтра поедет».       Никакой злости на него у Тилля не было, он любил его и берёг, как берёг от своих неприятностей всех своих друзей. Он не хотел, чтобы Флаке переживал за него и тем более, чтобы помогал, опускался из-за него на эти задворки жизни, из которых они все столько лет пытались выкарабкаться. Тилль собирался поговорить с Куртом о том, что случилось в тот вечер, попросить по-человечески понять его и сказать правду. Ничего сложного в этом не было, он был уверен, что справится сам.