national anthem

      С каждой секундой шум и чьи-то будто притаившиеся движения снизу казались всё ближе и ближе. Чону временами параноик, а особенно он параноик по ночам, когда возвращается с работы в третьем часу и собирает подошвой все ступеньки до своего четвертого этажа, гордясь тем, что не навернулся где-то в проеме.       Мама с детства говорила, что в мире есть много людей, которые теряют рассудок и ведут себя не правомерным путем: вообще, это высказывание было довольно обтекаемо, потому что для мамы Чону одинаково неправомерно было готовить план террористической атаки на школу и отказываться выгулять собаку утром. Это и стало причиной такого странного воспитания сына, при котором он боялся забыть забрать сестру из садика больше чем загреметь в полицейский участок за хулиганство. Парень не замечает, что вытянул голову как собака, почуявшая запах корма, даже не придает значения тому, что дверь давно открыта, и ключ бессмысленно продолжает крутиться в скважине, ударяясь дурацким брелком с Эйфелевой башней об тяжелую дверь.       В голове вырисовываются как раз те самые картинки-плакаты со школьных стен, которые всегда служили декором. Описание того, как стоит поступать, если упал в прорубь, катаясь на коньках, все номера служб, что могли бы помочь как с ограблением, так и с пожаром — эта информация висела на одном месте весь период обучения Чону в школе. Он наизусть запомнил тот момент, когда какой-то старшеклассник прилепил свою огромную розовую помятую жвачку на центр стенда безопасности, став при этом грозой школы. Наизусть запомнил, как его однажды припечатали к этому самому углу за то, что он якобы увел чью-то девчонку. Чону помнил все эти моменты, но никак не мог вспомнить, что за советы были выгравированы курсивом на больших плакатах. Как поступать в случае, если тебя преследуют ночью в темном подъезде?       Чону взволнованно замирает на месте, вслушиваясь в тяжелые шаги парой пролетов снизу, и надеется, что это просто какой-то странный сосед идет за молоком в ближайший круглосуточный магазин, потому что никак не может уснуть.       Когда Ким вылез из рабочей машины, у подъезда не было ни души, и практически во всех окнах дома давно не горел свет. Тогда, промерзая на улице и ковыряясь в связке ключей, он им завидовал, мысленно ныряя в такую же теплую, только уже свою постель. Он слышал легкий шорох бирюзовых листьев на кустах рядом, радовался тому, что погода, цитируем, ни-рыба-ни-мясо. А сейчас Чону истерично представляет себе силуэт огромного потного мужика, что в одном плаще выслеживал его из тех же самых кустов. Он обязательно должен иметь какую-то дикую улыбку, оправу очков, перемотанную изолентой по центру, и шляпу, которой на вид лет больше, чем самому владельцу.       Почти всегда такие параноидальные мысли потом не дают уснуть, поэтому стоит пожалеть себя и свою психику — проверить догадку и спокойно нырнуть в объятья мягкого одеяла. Или в ближайший водоем изнасилованным и связанным по рукам и ногам. Чону немного выпрямляется на месте, пытаясь придать объем своим худым плечам. Он больше похож на вешалку, чем на человека, который может за себя постоять. Не стоило читать ту мангу про маньяка месяц назад. Чужая темная голова мелькает в щели между проемами, а потом мужчина появляется на ступенях, которые ведут к четвертому этажу с третьего. Чону выдыхает громко, практически со стоном облегчения, вскидывая руки: — Господи, ты и понятия не имеешь, насколько мне сейчас было страшно. Я думал, что это маньяк. Макушка Юкхэя чуть поднимается вверх, после чего в приглушенном свете, на котором управляющая компания, очевидно, экономила, становится заметна его довольная улыбка. Лукас медленно бредет до квартиры Чону, разворачивая того лицом к двери и прижимаясь к худой спине. Парень устало скрещивает руки спереди, обвивая ими талию корейца и замыкая в замочек возле пупка. Опускает свою голову на плечо старшего, хныкая. — Можно я переночую у тебя? Не хочу ехать в отель, — Юкхэй бормочет что-то с нотками обиды и попытками выдавить жалость, словно пятилетний ребенок, который просит не отправлять его в садик сегодня. Чону, конечно, относится к тем родителям, которые отправят, да ещё и пинок под зад напоследок дадут, чтобы неповадно было, но приятный запах уже родного парфюма сзади дурманит голову. — Что ты сказал водителю? — Что ты забыл кошелек, и я верну его. Потом сказал, чтобы он не ждал меня, ибо отель рядом, я и сам могу дойти. Чону медленно выпустил из рук пакет с то ли своими, то ли чужими вещами, и, наконец, приоткрыл дверь, надавливая на ручку. Он аккуратно протиснулся внутрь, затягивая младшего за собой, словно прилипшую пиявку или стикер с оскорблениями на рюкзаке. — Он ведь не поверит. — Я знаю. — Лукас сполз с чужой спины и опустился на какую-то тумбу практически на ощупь, потому что старшему понадобилось снять обувь. Он громко зевнул, откидывая голову и задевая затылком крючки для одежды. — Можешь постелить мне на диване или полу, не хочу стеснять тебя. Просто в отеле находиться сейчас ещё более некомфортно. Чону нагибается, чтобы развязать шнурки, заодно расправляясь и с обувью Лукаса. У них сегодня были тринадцатичасовые съемки, а перед этим ещё тренировка. Парни оба выжаты насухо, и сил, вообще-то, едва хватило на то, чтобы не заснуть в машине. К великому счастью расписание позволяет хотя бы выспаться — вся неделя посвящена съемкам клипа, а потому помимо этого у Юкхэя фотосессий и интервью не намечается. Организаторы оказались лояльны к людским слабостям, и подстроили график максимально комфортно, делая паузу между съемками как минимум на тринадцать часов. Со следующего месяца жизнь будет уже не такой радужной. — Ты мажешь шею? Она всё ещё болит? — ассистент снова выпрямляется, передвигая пару кроссовок на специальную полку и хлопая по щеке уже засыпающего Лукаса. Он и сам готов уснуть прямо в коридоре, но живот слишком невыносимо урчит, чтобы игнорировать его. — Использую гель. Вроде бы стало лучше. — С твоей шеей нельзя спать на полу или на диване. Ляжешь на кровати, — Чону медленно переводит взгляд на парня, пытаясь наладить с ним зрительный контакт. Но веки младшего прикрыты, а ресницы едва-едва вздрагивают под тихими вздохами. — Я надеюсь, ты, правда, просто не хочешь в отель, потому что я сейчас- — Если бы я хотел секса, так бы и сказал. Мне не шестнадцать, чтобы предлагать забежать на чай.       Если бы Лукас и мог сделать что-то со своей прямолинейностью — он бы определенно не стал, потому что, каким бы сложным он не казался окружающим — на деле он был прост как пробка. Если ему хотелось спать, он засыпал, хотелось есть — требовал обеда. Даже в случае необходимости справить нужду Лукас обычно не выбирал выражения, заявляя на весь съемочный павильон, что ему нужно отлить. Остальное зависит уже от настроения и окружения.       Ким устало улыбается, двигаясь на кухню. Дверка холодильника, вся забитая магнитиками, сразу поддается на чужой порыв, и старший заглядывает внутрь, пытаясь сообразить, на что бы ему хватило сил. Внутри не то чтобы мышь повесилась, но она там действительно есть — нарисована на упаковке голландского сыра, который парень купил по акции. Пару банок маринованных овощей, пачка молока, и кусок спаржи, к которому Чону не прикасается вторую неделю — кинул в корзинку только потому, что схватил резкие веганские вайбы и захотел начать правильно питаться. О том, что миссия провалилась, говорит лежащий рядом черствый треугольник пиццы. — Иди в душ первым. Я принесу свою одежду, чтобы ты мог в ней спать. За спиной слышен шорох — Юкхэй неохотно поднимается с места, скидывая обувь, и бредет по коридору, замирая на секунду. — Ванная слева от тебя. — Хорошо, — он зевает напоследок, а после исчезает за дверным проемом.       Секунда — и на всю квартиру слышна тихая рябь воды, всплески и чужие движения внутри небольшой душевой кабинки. Пятнадцать минут — и Юкхэй уже выползает из ванной в одном полотенце на бедрах, потряхивая мокрой головой и оставляя на полу за собой внушительные лужи. Чону успел даже занести ему небольшую стопку одежды, но младший её, видимо, прозаично проигнорировал. — Иди сюда, — голос Кима и шум кухонной вытяжки ведут Лукаса на свет, и он проскальзывает в проем, замирая. Сейчас, после горячего душа, глаза уже не так слипаются, а уж приятный запах еды игнорировать определённо незаконно — Юкхэй застывает во всеоружии с распахнутыми веками и раздувающимися ноздрями. Чону выключает плиту, выкладывая в миску горячий рис, и ставит его прямо к контейнерам с кимчи. — Поешь. Я не успел ничего сделать сейчас, а обычно готовлю только на себя, — читать как, мне проще не есть, чем готовить, — поэтому возможно тебе не понравится, — парень подкладывает к тарелкам ложки, а потом поднимает голову. — Почему ты раздетый? Юкхэй радостно прыгает за стол, пододвигая к себе миску и жадно вдыхая обжигающий нос запах пекинской капусты. — Боже, я голодный как собака. — Он подхватывает палочки, вдохновенно высовывает язык, чтобы провести им по нижней губе, а после сталкивается с недовольным взглядом всё ещё стоящего рядом Чону. Взглядом сверху вниз, который обычно предполагает стоны: «Ну ма-а-ам». Лукас выдыхает, — не дави на меня, одежда сейчас сковывает. — Я принес тебе футболку и растянутые домашние штаны с бельем, такая одежда не сковывает. Ты же дома не голым спишь. — Голым. — О боже, — Чону вскидывает руки и сдается, двигаясь к ванной. Оттуда до сих пор перетекал в остальные комнаты теплый воздух и приятный запах цитрусового геля для душа. Можно было подумать, что у Юкхэя хороший выбор, но у Чону кроме этой оранжевой баночки на полке ничего и не было. — Подожди. — Чего? — старший замирает у приоткрытой двери, оборачиваясь на чужой громкий голос. — Ты сам-то поел? — Приму душ и поем. — Нет, давай поедим вместе, — заключил приказывающим тоном Лукас, указывая глазами на место рядом с собой.       Чону вешает полотенце обратно на крючок у двери, а после двигается в сторону кухни с каким-то обречённым взглядом. Он опускается за стол, и младший сразу толкает к нему миску с кимчи, от которой исходит пряный запах рыбного соуса. Чону нехотя подхватывает палочки, поднимая голову и глядя на младшего. Тот сидит, как ни в чем не бывало, молча пережевывая белую массу и чередуя в своем обороте палочки с ложкой. Ему даже запивать не нужно. — Зачем ты ведешь себя так, словно мы женаты? — Чону набивает щеки рисом и жадно вдыхает воздух, пытаясь остудить еду прямо во рту. — Не хочу, чтобы у нас всё было неловко и тупо. Лучше уж так, словно мы уже пропустили весь конфетно-букетный период. — Лукас, мы вместе всего неделю. — Предлагаешь отметить? — Юкхэй весело вздрагивает, от чего вода с его все ещё мокрых волос летит прямо в лицо старшему. Парень жмурится, устало выдыхая. — Боже, просто ешь молча. Почему я раньше не видел тебя таким, — говорит он себе под нос, скрывая улыбку.       Стоит признать, манеры у Лукаса всё же какие никакие есть, и к Чону, пока тот моется, никто даже не проникает в ванную. Никто не утаскивает вещи, полотенца, и никто не предлагает присоединиться. Ким расслабленно проводит рукой по запотевшему зеркалу, опуская обратно в стаканчик зубную щетку. Он выключает в ванной свет, заглядывает на уже прибранную кухню, а после двигается в спальню. За окном медленно начинает рассветать, а в квартире, наконец, воцаряется тишина. Почти. — Ты не обнаглел ли? — Чону замирает перед кроватью, где Юкхэй лежит в форме звезды, своими конечностями очерчивая практически каждый квадратный сантиметр. Когда старший снимал эту квартиру, он не рассчитывал, что будет делить с кем-то кровать. Даже гипотетических партнеров на одну ночь парень обычно к себе никогда не водил — у него есть какой-то пунктик, согласно которому незнакомцев подпускать к квартире нельзя. (Мама была бы довольна) Поэтому наличие тут полутораспальной кровати его вполне устраивало. До этого момента. — Абвл мэ, — младший бурчит что-то нечленораздельное в подушку, не двигаясь и даже не растрачивая силы на то, чтобы поднять веки. Он, очевидно, видит уже девятый сон, спасает планету из рук кибер-преступников и впервые в жизни выигрывает младшего брата Юты в видеоигре. — Ты спишь на одной половине — я на другой. — Чеканит старший, зевая. Тишина. Чону недовольно дергает парня за вытянутую ногу. Стоит признать, метод работает безукоризненно, и Лукас в попытке вытащить ступню из чужой хватки дергается и неохотно отрывает голову от подушки. — Я хотел по-хорошему, — говорит старший, надеясь, что не получит пяткой в глаз. — Да ложись уже по-хорошему, что не так? — Места нет, ты всё занял. — Тогда ложись на меня, — Юкхэй устало раскидывает руки в стороны, словно зазывая Чону в объятья. Он лениво улыбается, а полотенце на бедрах всё грозит окончательно сползти вниз. — Сейчас кто-то будет спать на полу. — Ну не надо так серьёзно. Ляг хотя бы на диван, зачем сразу на пол-       Юкхэй получает подушкой по голове.       Юкхэй уползает на свою половину, получая дополнительный предупреждающий щипок от старшего на попытку сгрести его в объятья.       Юкхэй ночью все равно выигрывает и заставляет бессознательного Чону уткнуться себе в шею. Кровать снова оказывается целиком в его власти до тех пор, пока Ким не просыпается, чтобы сходить в туалет. По пути до унитаза и обратно Чону успевает перебрать в голове все возможные идеи мести, но останавливается на самой банальной. Он пинает Лукаса по его семейным ценностям пяткой, вопит, что сделал это случайно, а потом довольным лисом снова проваливается в крепкий сон.

х х х

      Сычен по жизни и характеру интроверт и совсем немного мизантроп. В том плане, что ему вполне комфортно продолжать жить на этой планете, с пониманием того, что он тут не один, но это ровно до тех пор, пока на горизонте не нарисуется какой-нибудь доставщик пиццы — и вот китайцу снова нужно возвращаться в свой обитель зла и сырных шариков, чтобы набраться сил и высказать недовольство стене.       Интроверты такие, они копят жизненные силы своими методами: кто в обнимку с одеялом и новым томом любимой манги, кто на гимнастическом коврике в нелепых попытках повторить позу с видео какого-то фитнес блоггера. Что угодно лишь бы рядом не было никого как минимум на радиус десяти метров. Тяжело, наверное, приходится студентам-интровертам, которые от безвыходности положения поселяются в общежитие.       К великому счастью, Дун больше не студент. Почему-то всем кажется, что как только ты отправишь свою готовую версию диплома профессорам, как только получишь документ в котором черным по белому написано, что такой-то раздолбай успешно (или не очень) потратил свои четыре года на звание бакалавра, то со следующего дня жизнь изменится в диаметрально противоположном формате. Тут и дорогие черные пиджаки, и собеседования, и уже никакого рамена на завтрак, обед и ужин. Судя по виду китайца и его серому свитеру, заправленному в потрепанные джинсы — получение высшего образования это лишь отделочные работы в подготовке его гроба. — Эй, чего на проходе стоишь, не видишь что ли, люди ходят! — какая-то громкая женщина завизжала на китайца, придерживая свою тележку. По-хорошему, она должна сейчас извиниться за отдавленные пальцы и просто нарушение личного пространства, но Дун Сычен достаточно близко знаком с культурой Кореи и типажом таких дамочек за пятьдесят, жизнь которых вертится вокруг их собственных ресторанчиков с дешевой говядиной. — Эта молодежь совсем с ума посходила со своими телефонами.       Голос чем-то похож на скрип колес, который издает её же тележка. Силуэт исчезает за спинами, и парень нахмуривает брови, равнодушно возвращаясь к дисплею. Никаких жизненных сил не хватит, если воспринимать каждое слово от незнакомцев близко к сердцу.       Вин Вин ловит такси возле остановки, самостоятельно засовывая чемодан в задний отсек, и плюхается на сиденье. В его планы не входило возвращаться в Сеул в этом году, да и, если быть честным, вообще. Он один из тех людей, которые, несмотря на свое жадное желание посмотреть мир, возвращаются в родную глубинку со словами, где родился, там и пригодился. Сычен просто реалист и живет комфортом, а не мечтами — ему бы жизненный запас корма для своего кота, бесплатную гуманитарную помощь в виде наггетсов и раз в неделю чей-то визит, чтобы ознакомиться с новостями мира, а потом с довольной улыбкой нырнуть обратно в кровать.       Но увы, сейчас, он стоит под чужими дверьми в Сеуле и всей душой проклинает Вон Юкхэя за то, что тот каким-то образом нашел его в интернете и завалил спам-сообщениями. Он даже начал что-то заливать насчет помощи земляку, как будто то, что Лукас иногда путается в своих же словах, делает его билингвом. Про таких как Юкхэй говорят, что они владеют пятью языками, и всеми хреново.       На звонок никто не отвечает, и Сычен решает, что тот работает только при длительном нажатии — он всеми силами, что остались после перелета и двух часов в машине, вдавливает кнопку, не отпуская до тех пор, пока из-за двери не становится слышно чье-то рычание вперемешку с японскими матами. Сычен улыбается — попал, куда надо.       Его встречают не фанфарами и букетами цветов. Сонный, растрепанный Юта с прорисовывающимся контуром щетины удивленно наталкивается на китайца глазами. Всего на секунду, чтобы потом отвоевать равнодушный злой взгляд у пустоты и дернуть обратно ручку двери, в попытке разделить себя и незваного гостя. Кто-то, конечно, может подумает, что он хочет привести себя в порядок, быстро прибраться и дружелюбно пропустить внутрь Сычена, уступая место на диване и парочку теплых лимонных кексов.       Дун слишком хорошо знает старшего, чтобы понять — если он сейчас не окажется внутри, то он не окажется внутри даже ближайшую неделю. А сюда он приехал только по душу этого сварливого японца и его раскладной диван — слишком уж нечестно будет лететь в другую страну, чтобы поднять выручку в гостинице. Вин Вин резко хватается за дверь, действуя на опережение, и вставляет ногу в проем. Удар тяжелым звоном пробегается по телу, и парень стискивает зубы, когда Юта уже успевает прищемить чужую ступню. — Да блять! — японец выглядит как буйный подросток, мать которого вечно забывает закрыть за собой дверь в его комнату и нарушает чужое личное пространство. Ему правда не хватает парочки прыщей и футболки с эмблемой рок группы для полноценного перевоплощения, но всё итак выглядит достаточно правдоподобно. — Я понимаю, что ты очень рад меня видеть, но может быть, уже пропустишь? Сычен оказывается внутри, подтягивая за собой серый чемодан. Такой же серый, как и вся его жизнь, хочется пошутить, но сейчас совсем не время для самоиронии. Китаец стягивает с себя обувь, делая шаг вглубь квартиры, которую навсегда покинул приблизительно три года назад, и замирает. — Что это за- хуйня. Кухня, являющаяся смежной с коридором, завалена перевернутыми стульями и двумя частями стола, который, оказывается, раскладывался. Юта не знал об этом ни на момент покупки, ни на момент обыска. Поэтому если и есть что-то положительное в том полуторачасовом акте вандализма, что ураганом накрыл двухкомнатную квартиру в центре Сеула, так это то, что накаченные парни добрались до всей мебели, о которой хозяин успел подзабыть. — Если ты проездом в Сеуле, и тебе негде жить, то сомневаюсь, что ты захочешь здесь остаться. Лучше подыщи себе хостел, пока не стемнело, я не особо в состоянии кому-то помогать, — Юта равнодушно опустился на стиральную машину, которую выгребли в коридор, пнул пяткой кольцо иллюминатора снизу и выжидающе принялся разглядывать гостя.       Сычен, однако, не пальцем деланный. Его, разумеется, о чем-то таком предостерегали, но ко всему быть готовым невозможно, поэтому он и позволил себе тот выплеск эмоций из практически бранной фразы. Он поправляет рукава своего свитера, сгибается пополам и аристократично вытягивает из чемодана листок бумаги, упакованный в файл. — Мы вроде не были женаты, да и ты забеременеть не мог. Кому мне нужно алименты выплачивать? — старший принимает из чужих аккуратных пальцев, все так же забитых кольцами, листок, впервые чувствуя себя голым. Он всю свою бижутерию и любимые серебряные украшения сдал полиции по их каким-то неведомым мотивам, поэтому сейчас видеть что-то свое на ком-то когда-то своем — дикость. Сычен выпрямляется, разминая шею, а после беспардонно двигается в сторону кухни, словно является здесь полноценным хозяином. Юта, ещё не успев вчитаться в иероглифы, провожает того взглядом: — Даже непонятно, это твой кот тебя таким воспитал, или все-таки ты его.       Бумага немного помятая, очевидно перебегала по чужим рукам не один раз. Японец задумчиво вчитывается в первую же строчку, отбитую в правом верхнем углу с небольшим гербом корейского следственного комитета. Этого орла он из тысячи узнает, успел наглядеться на чужих поблескивающих плечах и документах, что факсом всегда присылали в клуб. — Откуда это у тебя?       Сычен выдыхает, старший — предсказуемо любитель выбрасывать все эмоции сразу, он не умеет читать между строк, ну или хотя бы до конца страницы. Парень всегда застрянет на первых же возмущающих его словах и будет с недовольством ждать объяснений. — Если ты пересилишь себя и пробежишься глазами до конца листа, то поймешь, что это утверждающий документ, который имеет ко мне прямое отношение. — Сычен задумчиво тыкает пальцами на пробу по кнопкам микроволновки, и когда панель той загорается желтым светом, едва ли не подпрыгивает на месте, хлопая в ладошки. К великому счастью, по дороге сюда Вин Вин подцепил немного домашней еды в ближайшей забегаловке, поэтому сейчас, имея возможность её разогреть, он может рассчитывать на свой первый полноценный прием пищи за сутки. На часах уже как-никак четыре часа вечера. — Кто тебя в это втянул? — Юта едва сдерживает в себе силы, чтобы не поддаться порыву смять этот лист и засунуть его в стиральную машину, включив режим совсем не щадящей стирки. Ему самому сейчас такая не помешает, если честно. — Моё неравнодушие к правосудию и совсем немного твой лучший друг, который выглядит слишком угрожающим, чтобы ему противоречить. — Откажись. — Ещё чего. — Парень выхватывает из привязанного к чемодану пакета пару контейнеров и запускает их крутиться в микроволновку, под робкий трепет чайника, который впервые за последнюю неделю входит в эксплуатацию. — Сначала я очищу твою репутацию до блеска, а потом сдеру миллионы вон за работу. — У меня даже тысячи сейчас не найдется, — Юта поднимается с места, подходя ближе к парню и прижимая к его груди документ. Он будто отрекается от престола или просит товарища скинуть его с плеч на съедение волкам, чтобы хотя бы кто-то из них мог спастись. Чувствует себя героем и хочет пасть героем. Только вот это не фильм, и тут за свою жизнь надо бороться — никто эту отвагу самоубийцы не оценит, и на здании школы просто так «тут учился этот раздолбай, ставший всеобщим героем» не напишет. — Я, по-моему, вполне ясно озвучил порядок своих желаний. Сначала вытащить тебя из этого дерьма — потом получить гонорар и смыться в туман, — китаец начинает раздражаться, принимая бумагу и засовывая её обратно в прозрачный пластиковый файл, — считай, что сейчас я акционер, который вкладывается в твое будущее, надеясь получить потом процент. — Херовый из тебя бизнесмен, если ты вкладываешься в то, что уже прогорело. — Хватит ныть, — китаец выпрямляется, заглядывая старшему прямо в глаза. Он чувствует себя некомфортно рядом с этим человеком.       Конечно, парень не думал, что прыгнет в объятья к бывшему, который остался старым другом, и будет наслаждаться его веселыми шутками и дурацкими подкатами прямо как пару лет назад. Он не ожидал, что сможет снова перехватить ту частичку уверенности и бахвальства, что являются защитной реакцией чужого организма. Но он никак не предполагал при этом, что, находясь рядом с всегда веселым и компанейским человеком, будет вынужден смотреть на него сверху вниз. Юта кажется таким слабым и уязвимым, что Сычен вообще не уверен — попал ли он в нужную квартиру.       Может быть там, этажом выше, сидит настоящий Накамото, почесывая яйца и заказывая самую дорогую доставку еды в городе, словно от дешевой его желудок свернется в трубочку. Он там, очевидно, спускает все деньги на ерунду, торопится на какую-то очередную грандиозную вечеринку и живет на полную катушку.       Эта версия Юты же существует, словно зная о своем истекающем сроке сертификации или опускающемся заряде батареи. Он безнадежно утешает себя, чем вызывает раздражение. Больше всего на свете Дун не терпит в других людях нытья и жалости к себе. — Мне плевать, насколько ты там сдался уже, но я всю чертову Корею перегрызу, если тебя посадят, а мы не предпримем ни шага, чтобы отразить удар. — Парень разворачивается к пиликающему экранчику микроволновки и вытаскивает контейнеры с овощами на пару и курицей в соусе терияки. — Сейчас ты садишься и съедаешь всё это, а потом мы наводим здесь порядок. — Хватит вести себя как будто ты моя мать. — А она у тебя всё ещё есть? — Вин Вин ухмыляется, протягивая палочки в чужие холодные руки. Есть они будут без стола, а бить Сычен будет без ножа. Он читает по чужим сдвигающимся бровям отголоски боли, слабо пробивающие грудь, а после запускает себе в рот первый кусочек курицы, — наверное, гордишься тем, что твоя мать дожила до твоего суда. Моя даже выпускной мой в школе не осилила. Юта раздраженно вскидывает руки и бьет по протянутым пальцам, выбивая металлические палочки на пол и откидывая контейнер туда же. Он разворачивается, в долю секунды исчезая за дверным проемом. — У тебя десять минут, чтобы поколотить стену, а потом возвращайся и ешь то, что я принес. Курица не для того погибала в чужих руках, чтобы ты её на пол кидал. Понимаю, что не привык к дешевой пище, но попробуй переступить уже свою гордость и начни давиться тем, чего заслуживаешь, — и это Сычен совсем не о еде. Старший прошел по холодной плитке путь от кухни до спальни, чувствуя под голыми ступнями режущий холод. Он медленно опустился на пол, опираясь плечами о стену и ежась от собственного запаха, который успел впитать диван рядом. Мир разве всегда таким был?       Сейчас что-то абсолютно точно не так. Что-то неправильно, неестественно. И в нем самом и в окружающей жизни. Откуда-то появилась некомфортность, прожигающая легкие и обрамляющая шею плотным колючим шарфом. Юта не знает, куда деться от этого чувства. Разве что залезть в себя, как улитка в панцирь, впиться пальцами в гремящее где-то за ребрами сердце и дрожать с ним в унисон. Этот страх.       Он накрывает посреди ночи, после двух пластинок успокоительного, сладким песком растворившегося на языке. Он накрывает с утра от чувства никчемности перед новым светлым днем. Юта засыпает в час и просыпается в четыре, он, смыкая тяжелые веки, уже успевает заметить просветляющееся небо, он, просыпаясь от бурления в непослушном желудке, застает рассвет, пленкой золота подкрадывающийся к городу. Его тошнит от природы вокруг, от своего организма, от воздуха и от сердцебиения.       Все вокруг как будто продолжают жить, а парень топчется на месте, иной раз, боясь выглянуть в окно. Они рванули со старта, а он остался смотреть вслед. Угрюмые мужчины и женщины, волочащие детей в сады, себя на работу, их жизнь не допускает нажатия на паузу. Они засыпают, чтобы проснуться. Они уходят, чтобы прийти. Они расстаются, чтобы встретиться.       Накамото не успевает. Ему страшно. Он боится закрывать глаза, зная, что проснется от грохота с квартиры сверху, где сосед ежедневно роняет гантели на пол после зарядки. Это же просто омерзительно — жить, не зная, зачем ты ждешь завтрашний день.       Поэтому он и не ждет. Юта расслабляется только по вечерам, радуясь, что каторга закончилась. Ещё чуть-чуть и ему не придется больше слышать лай чьей-то собаки, видеть свою пустую банку пива, которую то ли второй, то ли тринадцатый день не выходит закинуть в мусорку. Юта теперь не может понять, ‘пн’ в календаре — пятница ли это или понедельник. Он не видит разницу между закатом и рассветом. Не понимает, зачем люди плачут, и как их организм вообще на это способен — что за абсурдная способность извергать воду глазами, когда тебя изнутри рубит на части. Не проще ли расслабиться и спокойно уйти под пресс с трезвой головой, восхищаясь теплотой крематория. Все мы там будем, все в последний раз пожмем друг другу руки, криво улыбнемся, словно у нас не было целой жизни, чтобы научиться это делать. Мы будем стоять под домами близких, надеясь, что они проводят нас в последний путь, прижмемся к их горячей, все ещё живой плоти своими дымовыми руками, захотим согреть. А они будут плакать. Будут тратить на слезы то время, что могли бы потратить на вдохи и выдохи. Мертвецы совсем не по возможности рыдать, подрагивая всем телом, будут скучать в своем котле. Все мы там будем. Будем гореть, пока живые тушить солеными разводами будут себя. — Хен, я же сказал, тебе надо поесть, — голос Сычена звучит так, словно они уже на разных сторонах. Один живой, другой мертвый. Один кричит — другой не слышит. Парень заглядывает внутрь, уже не удивляясь беспорядку, раскрытому настежь окну без москитной сетки. Он подходит чуть ближе к скрюченному силуэту, делает ещё шаг в направлении этой бесформенной кучи теста. — Хен, ты меня слушаешь вообще?       Сердце бьется. Юта бы совсем не хотел этого. Оно вроде всегда так билось, но сейчас грохот оглушает. Каждый удар, заставляет вздрагивать. Веки закрываются и открываются. Каждую секунду. Каждую гребаную секунду. Легкие пышным кустарником давят на ребра. Когда это закончится?       Все работает как часы. Весь организм подстроен под функционирование без внешнего вмешательства мозга. Стоит сфокусироваться на дыхании — начнешь задыхаться. Стоить попробовать посчитать пульс — кровь ускорится в венах, артериях и капиллярах, убегая от тебя. Зачем вообще этой механизированной груде костей нужна душа? — Хен, ты- Юта не глядя поднимает рукой лежащую рядом стеклянную пепельницу и бросает её на звук. Губы распахиваются, и он, словно собака, дышит тяжелыми выбросами воздуха. Осталось только язык высунуть.       Звон, удар, хруст. Секунду назад под рукой был этот кусок стекла. Сейчас его нет. Накамото медленно, скорее всего, неосознанно поворачивает голову направо. Парень там крупно дрожит, прижимая к вискам руки. У него распахнуты губы, грудь вздымается точно так же, как и у японца. Он его не слышит. Тот вроде бы хрипит или скулит, возможно, он кричит, разрывая связки. Юта не слышит. Он вообще ничего не слышит. Сердце как будто перестало биться. Пульс не барабанит по вискам. Вакуум. Вокруг вода, тяжелая толща, которая медленно уменьшается до размеров лужи — капли — молекулы. Парень уменьшается вместе с ней. Он же этого хотел? Он хотел исчезнуть?       Вин Вин левой рукой пытается ухватиться за идеально ровную поверхность стены. Он царапает обои, от безысходности прикладывается к ним спиной. Он откидывает голову, чувствуя горячие капли крови, которые очерчивают переносицу, скулы, шею. Тепло скатывается вниз, оставляя за собой разводы. Почему если есть тот, кто способен обращать воду в вино, ещё не нашелся другой, которой смог бы превращать в вино кровь? — Возьми, сука, себя в руки, — Сычен подходит к старшему вплотную, опускается на колени, хотя скорее падает. Он отнимает ото лба аккуратную ладонь, обрамленную гранатовыми бусинами, и сует её в чужое лицо. — Возьми себя в руки. Возьми себя в руки. Возьми, — срывается на крик, растягивая последний слог в продолжительном пятисекундном выдохе. Он кричит в чужое лицо, в чужую голову, мажет своей кровью по потерянному лицу и влепляет старшему смачную пощечину из последних оставшихся сил. — Возьми, сука, себя в руки!       Парень подрагивает, заваливаясь на бок и восстанавливая дыхание. Он пальцами вцепляется в чужие колени, царапает их и срывается на кашель. Кровь на висках темнеет, приобретает фиолетовые оттенки. Она как глубокая ночь, а единственный блик, отраженный от чужих глаз — утопающая в темноте луна.       За окном всё ещё день. В их квартире годы перепутались с месяцами, часы с секундами, тут время измеряют каплями крови, а чувства глубиной внутренней пустоты. Юта слышит его хрип. Юта слышит тяжелые вздохи. Не свои. Он наощупь находит аккуратные руки, пальцами петляющие по его бедрам, накрывает их своими и падает рядом.       Японец откидывается на спину, не разъединяя сплетения пальцев и дыша через раз. Он делает три глубоких вдоха, а после чувствует то же тепло, что горит багрянцем в чужой крови. Только под веками. Он плачет. Он выгибается в спине, издает мученический стон и стискивает зубы. Он не стирает набегающие толстые ручьи соли, не прячет их от лежащего рядом Сычена. Губы вздрагивают от тяжести воздуха. Юта плачет до полного изнеможения. Он — пустыня, в которой кружится голова, а под пальцами обжигающая сухая земля, трещинами разрезанная и израненная. Он иссушенный источник. И ему жизненно нужны кровь, пот и слезы.

х х х

— Привет, — голос Лукаса кажется уже чем-то таким забытым, что, только услышав его вживую, спустя долгое время, Юта по-настоящему может воссоздать в голове образ человека, по которому успел соскучиться. — Привет. — Как там твой разбитый нос? — робко уточняет Накамото. Без какого-то притворства и хвастовства, он не хочет давить на больную мозоль. Он по-настоящему переживает и чувствует себя неловко. — В норме. А твое разбитое сердце? — Лукас тоже не со зла. — Не знаю.       Они молчат в трубку ещё секунд десять, пытаясь нарисовать картинку живой беседы. Словно они говорят сейчас не через чужой номер, не через десятки километров. Словно всё как раньше, одному снова двадцать, другому двадцать четыре, и их единственные заботы — как разыграть Джонни на первое апреля так, чтобы не получить потом по голове. Самое ценное чувство — чувство комфорта в молчании с кем-то другим. Когда не нужно вытягивать слова, когда вы обмениваетесь ими мысленно, глупо улыбаетесь и всё равно чувствуете себя самыми близкими людьми на свете. — Как дела? — Всё в порядке, — Юкхэй взволнованно ковыряет черепную коробку, пытаясь понять, что же изменилось за прошедшую неделю. — Мелкий правда немного повздорил с Марком, он на связь не выходит. Ну, это ничего, всё будет хорошо. — Они не злятся на меня? — Ну, Джехен совсем немного обижается из-за того, что ты не набрал его пару дней назад. Они винят меня, говорят, что я должен был поднять трубку, — Лукас как-то хрипло усмехается, словно снова представляя себе недовольное выражение лица Енхо, когда тот понял, что японец про него забыл. — Они бы все подняли трубку. Я бы тоже поднял, если бы не спал. Слушай, — парень медленно выдохнул, собираясь с мыслями, — ты не думай, что мы тут все тебя жалеем. Нам грустно только из-за того, что мы не можем встретиться и поговорить вживую. Мы все так же тебя любим, всё так же ненавидим. Ты — всё ещё часть нашей компании. Просто сейчас не лучшее время. — Я в тюрьму сяду скоро, — Юта смеется без какой-то боли в голосе. Он по-настоящему сам не верит в то, как докатился до такой жизни, — тюрьма это не армия. Вас никто не просит меня оттуда ждать. — Если ты ради нас будешь помогать Сычену в собственной защите, то пробудешь там не дольше, чем должен служить. Слушай, он бы не прилетел из Гонконга просто ради наживы, он тоже переживает за тебя, он бросил там сейчас своего дурацкого линяющего кота и работу, чтобы встряхнуть тебя за плечи. Пожалуйста, воспринимай это с благодарностью. Накамото прикусывает губу, прижимая к уху чужой телефон. Связывались они сейчас как раз через мобильный Вин Вина, пока тот чем-то гремел в другой комнате. — Как там Чону? — Чону? — Юкхэй удивленно затормаживает поток мыслей и замолкает. Юта понимает, что попал туда, куда хотел, и тепло улыбается самому себе под нос. — Ты не обижаешь его там? — теперь то его некому защитить. Никто больше не будет на чужом балконе просить лучшего друга своего парня быть помягче с ассистентом. Никто не будет втягивать парня в другие компании, желая его социализировать. — Слушай, если ты не хочешь это обсуждать, то мы не обязаны. — Юкхэй лучше его самого понимает: любая тема, которая как-то касается Чону, всё равно наводит на мысли о Доене. — Он в порядке, тоже переживает о тебе. — Вы все-таки вместе? — С чего такие мысли? Я вроде не говорил тебе, что хочу с ним сойтись. — По тебе заметно было тогда на Чеджу. Юкхэй обреченно выдыхает. — Ну, типа того, — он сгребает свои мысли со стенок мозга, чиркает ручкой по каким-то обрывкам бумаги перед собой. — Он спит рядом. — Я рад за вас. Не смей только его расстраивать, Чону итак слишком хорош для тебя. — Эй. Ты вообще чей лучший друг? — Юкхэй наигранно дуется, пока старший расслабленно выдыхает. Мир не меняется на самом деле — меняются люди.       Лукас — раньше немного угрюмый и обиженный на весь мир, сейчас щедр на заботу и комментарии. Он больше не боится казаться навязчивым, теперь не видит проблемы в малейших колебаниях естественного утреннего ветра — сейчас ему не до мелочей. Он переживает лишь временами: о том, чтобы Чону не потерялся в чужом городе, когда они находятся в разъездах, о том, чтобы Юта ничего с собой не сделал в четырех стенах. Лукас просто не думает о себе, своих чувствах, не ищет надписей молоком среди итак ясного угольного шрифта на белой бумаге. Зачем усложнять жизнь?       Юта — раньше гонщик за эмоциями, деньгами и всем, что только может сделать молодость молодостью. Для него счастьем было предложение попробовать новый вид травы, авантюрная идея по увеличению доходов. Всё, что угодно, что в свое время упустил его старший брат.       Потому что между ними три года разницы, но Накамото всегда считал Дэйчи потерянным взрослым, который днями и ночами страдает от упущенной молодости и через силу давится любовью родителей, а себя — всё ещё восемнадцатилетним парнем с пустым багажом опыта. Он упустил.       Упустил из виду эти десять лет жизни. Сейчас ему двадцать восемь, и из них двоих самый настоящий «потерянный взрослый» — он сам. Дэйчи по ночам проваливается в постель без сил, улыбаясь в подушку от приятной сладкой усталости, он стискивает в бессознательном состоянии плечо своей жены, чтобы оставить на нем отпечаток губ и своей любви. Юта по ночам страдает от упущенной молодости и давится любовью к себе.       Парни снова молчат пару минут. Каждый молчит о своем. Потом немного шутят по поводу сухарей и теплых носков, вместе мечтают съездить куда-нибудь отдохнуть и извиняются за всё, за что только можно. За ссору неделю назад, за сырое яйцо, которое старший разбил Юкхэю прямо в сумку ещё в октябре — от Лукаса тогда на съемках все шарахались. Китаец в момент их бурного обсуждения немного отвлекается, бурчит что-то за пределами досягаемости телефона, потом возвращается и с еще большим напором радости выливает какие-то воспоминания на Юту. Друг представляет то, как там, рядом с Юкхэем лениво потягивается сонный Чону, как он одновременно желает доброго утра и зевает, и из этого выходит — Дбвлктло, — парень медленно поправляет мятую белую футболку, находит глазами разговаривающего по телефону Юкхэя и испуганно дергается в сторону своего, чтобы проверить время. За эти полгода жизни самым большим страхом стало проспать расписание, поэтому в голове сразу рождаются мысли о том, что Лукас там сейчас выслушивает упреки и недовольства менеджера. На часах приблизительно девять утра. Чону расслабленно выдыхает, поднимается с кровати и двигается в сторону ванной. — Ты будешь завтракать? — спрашивает он на всякий случай у парня, придерживаясь аккуратными пальцами за дверной проем. Юкхэй с улыбкой отстраняется от телефона и глупо флиртует: — Тобой или яичницей? Юта представляет это все как эпилог мелодрамы, как самый идеальный момент, чтобы на съемочной площадке появились дети и радостно полезли на спину Лукаса с визгами: «Папа!»       Ему двадцать восемь. У него комок вместо сердца, и он всё ещё немного болезненно реагирует на попытки это сердце расшевелить. Он безответно любит, безответно разбит и совсем немного безответно себя в этом жалеет. Он потратил свою молодость на кальянный дым, запах денег и переполненные использованными презервативами мусорные пакеты. И он ни за что не позволит себе потерять ещё столько же лет на заключение под стражу.