q.e.d.

Ингрид перестает общаться с ней по понятным причинам. В принципе, Эмма винит не её, а саму себя. Эмме только кажется, что устраивать травлю было жестоким решением — но она ведь справилась. Ей хочется верить, что они квиты. Ян тоже не рвётся проводить с ней время. Они расстались на хорошей ноте, да и сейчас не отворачиваются при встрече в коридоре или столовой. А ведь когда-то им доводилось обсуждать свои новые отношения, хоть Эмме и было противно до горького привкуса на кончике языка. Но сейчас она думает, что всё к лучшему. В конце концов, разве можно оставаться друзьями, если вы любили друг друга по-настоящему? Лука — замечательный друг, который так сильно переживал, за её спиной разрушая их с Яном отношения — теперь совершенно с ней не пересекается. Эмма и сама не особо хочет с ним общаться, всё-таки ошибки прошлого ложатся на плечи тяжеловатым грузом. Иногда они встречаются взглядами, правда, Лука всегда отводит глаза первым. Зато с Манон они неразлучны. Были. Потом она уезжает в Лондон, к своему любимому парню, но вскоре возвращается. И вот тут кроется проблема. После её приезда меняется всё: нет бесконечных разговоров и переписок, нет хохота над какими-то глупостями до охрипшего горла, нет безграничного доверия, когда рассказать можно о чём угодно, зная, что тебя не осудят. Они обе просто боятся спрашивать или не могут найти сил произнести это вслух: что, неужели нам с тобой правда больше не о чем говорить? Эмма молчит. Наверное, она просто драматизирует. Она ведь любит и Алексию, и Иман, и Дафну — девчонки тоже тепло к ней относятся, но в их компании Эмма всегда ловит себя на ощущении, что она (самую малость) лишняя. Иногда Эмма думает, что ей просто не везёт с друзьями. Случается — ну и что, что раз за разом, вот такое вот смешное несовпадение. Иногда Эмме кажется, что она снова перенеслась в тот злополучный период, когда ей приходилось зависать с парнями, только чтобы не чувствовать себя до тошноты одинокой. Теперь, правда, и парней нет. Никого нет. Но в какой-то момент Артур неожиданно оказывается рядом. — Слушай, может, ты поговоришь со своей мамой? Ну, намекнёшь, что мой папаша — не самый лучший выбор? А то придётся стать родственниками, — он криво улыбается, одной рукой поправляя очки, другой взъерошивая волосы. Вздыхает и мнётся на месте. — Вот ведь не повезло мне с отцом, а? Эмма хмыкает — уж слишком знакома ей эта история. И она знает (конечно, знает), что не должна говорить такое вслух, но почему-то не может сдержаться: — Так противно от этой мысли? Ну, что мы можем породниться? — Мне противно от мысли, что я буду тебе братом? — удивляется Артур. — Нет. Ты что? Почему ты так подумала? Эмма пожимает плечами. Артур снова сдвигает очки на переносицу, склоняет голову к плечу, разглядывая её, но больше не переспрашивает. Вместо этого он говорит: — Идёшь на химию? Эмма кивает и шутливо толкает Артура в плечо, когда он начинает её подкалывать. Они идут бок о бок, переговариваясь, смеясь, корча друг другу рожи. Чувствуется какая-то давно забытая лёгкость, но Эмма пытается не циклиться и не загадывать наперёд — она знает, как это обычно заканчивается. Правда, во время коротких пауз она всё равно катает на языке непривычное обращение. «Брат» звучит странно и даже интересно. Эмме никогда не приходилось никого так называть. Она искоса смотрит на Артура, ловит его улыбку и не может сдержать свою в ответ. Брат. Ей нравится.