Как приручить стенд

Ледяная вода струйками текла по щекам и заливалась в уши. Кожу кололо от прикосновения махрового полотенца. От тупой боли, отдающей гудением на всю левую половину лица, Фуго поморщился. Это было похоже на то, как сходит укол анестетика после визита к стоматологу. Наверное, синяк будет огромный. Паннакотта посмотрел в зеркало. На свои шестнадцать он выглядел старше. Возможно, от того, что отощал от беготни и спагетти с морковкой от Мисты раз в день. На бледном с рождения лице тени впалых щек и кругов под глазами были особенно резки, даже уродливы, а губы, форма которых вместе с резким изломом низко посаженных бровей придавала Фуго высокомерно-капризный вид, краснели от въевшейся крови. Белки глаз расцветали деревьями капилляров. Особенно пышными - с левой стороны. Светло-русые пряди челки липли ко лбу и спускались к носу, щекам, длинной алеющей ссадине от скулы почти до угла рта. "Надо подстричься," - думал Фуго и пальцами отвел челку на затылок. Влажная прядь колко коснулась воспаленной кожи. Он вспоминал, что же произошло перед тем, как он ушел в ванную. Наранча стоял перед ним и кричал. Его плечи тряслись, на сжатых кулаках страшно взбухали змеи вен, лицо, мокрое, исказилось в гримасе, а красные, студенистые от рыданий глаза сверлили Фуго тем самым пронзительным взглядом, который вводил Паннакотту в ступор. Губы, скривившиеся в злости и обиде, дрожали и рвано роняли слова: «Т-ты же сам видел… Purple Haze… Он делал это все, потому что этого хотел ты, но почему-то… Почему-то не хотел. Да, я выражаюсь, как идиот, но не делай вид, что не понимаешь. Т-ты знаешь, о чем я говорю. П-почему ты хочешь лишить себя последней свободы? Зачем ты себя насилуешь?… Д-дурак!» И вновь проницательность Гирги побеждала Фуго. Особенно он понимал это сейчас, стоя в ванной и смывая кровь. Принимая свое поражение. Перед всем, что происходило. «Идиот,» - вздохнул Паннакотта и швырнул полотенце на пол. Тогда он не смог этого принять. Он защищал свою правоту до конца, до тех самых пор, пока, не кинулся на Наранчу в слепом гневе. Забыв о том, что стенд очень чутко реагирует на настроение хозяина. В отношении Гирги. Тогда-то Purple Haze вновь боднул его. Уже не основанием шлема, а выдающимся гребнем. Это, пожалуй, было даже более эффективно, учитывая зависимость давления от площади приложения силы. Откуда стенд знал об этом - неизвестно. Но было больно. Удивительно, как от такого удара не сломались кости. Однако кулаками Purple Haze так и не воспользовался... В таком случае его бы хозяин вообще не стоял тут. Полотенце на полу краснело от пятен. Фуго не знал, что сейчас делает Наранча. Последнее, что он помнил - как Гирга, с огромными от ужаса глазами, мечущийся в истерике, оттаскивал взбесившийся стенд. Паннакотта едва встал, ошеломленный от случившегося, и молча покинул комнату, придерживая кровоточащую щеку. Вслед ему летели всхлипы и извинения надломленным от слез голосом. Хотя, казалось бы, за что Наранче извиняться? Паннакотта сел на кафель. Он не желал видеть в зеркале свое лицо, такое измученное и в то же время слишком претенциозное для того, кем он являлся. Как он может быть достаточно хорош, если не может разобраться с самим собой? И, с учетом всего, если он не может спокойно сосуществовать со своим стендом? Если он хуже всех стендюзеров в своей банде, а то и вовсе в "Пассионе"? Какого черта он вообще нужен? Нужен ли он вообще? Почему его не изгнали до сих пор? Почему его вообще приняли? Почему Буччелатти при своем великодушии, уживающимся, однако, с объективностью, вообще согласился? Может, его, Фуго, переоценили? Может, и Наранча переоценивает? Фуго растянулся на полу и закрыл глаза. Опять он не смог справиться. И даже не со стендом, нет. С самим собой. Не смог выдержать, переварить, пропустить мимо ушей хотя бы. А почему? Потому что Наранча орал? Нет. Потому что Наранча раскрыл его. Сорвал маску. Взял и ткнул носом в то, что Паннакотта так старательно отрицал. На что закрывал глаза. Потому и напал. Не Purple Haze, нет. Он сам. Как и происходило каждый раз, когда Фуго терял самообладание и бил. Неважно кого, неважно по какой причине. " ...потому что ты гребанный трус," - эти слова ранили сильнее всего. Это было не просто обвинение. Это было справедливое обвинение. Фуго напал, потому что его развернули лицом к больной правде. Каждый раз с Наранчей в кровати, если свет был достаточно ярким, он видел на смуглой коже бледнеющие шрамы. Или пятна синяков - фиолетовые, зеленые, желтые - зависело от давности. Их происхождение Фуго знал и буквально на каждом следе мог прочитать историю своих срывов на Гирге. Он прикусывал губу в слабом едком чувстве вины и переводил взгляд. Хотя вопрос "Как же я мог это сделать?" оставался тупой некомфортной тяжестью на дне черепной коробки. Фуго ненавидел ночи, когда он, мучаясь от бессонницы, в бесконечном потоке мыслей вспоминал сверкающий в руке нож над спиной отца. Словарь с необратимо въевшейся в страницы кровью в кабинете профессора. Десятки других случаев, когда Паннакотта не смог справиться с собой. Вся его история, самостоятельная, не навязанная требованиями родителей или кем-то еще, вся зиждилась на приступах необузданного, отвратительного гнева. И наглядной иллюстрацией стал Purple Haze. "Кого ты называешь чудовищем, Паннакотта Фуго? Кто тут опасен и безумен? Это кого тебе надо приструнить?" Наранча был прав. Ох, да чертовски прав. Фуго боялся Purple Haze. Фуго стыдился Purple Haze. Стыдился, как и всех страниц своей биографии, написанных кровью людей, которые попались под руку. Этого не должно было произойти. Фуго должен был быть сильнее. Должен был сдерживать себя. Но огромное, мощное тело, острый клюв шлема, безумный затуманенный взгляд желтых глаз, разинутый в реве рот, почти не сдерживаемый толстыми, прободающими метафизическую плоть нитями, убийственная и хаотическая способность - все это болезненно напоминало о природе Паннакотты. И плевать на воспитание. Плевать на строгость, сдержанность, рациональность, умение подстраиваться под требования. Плевать на ум. Плевать на все академические успехи, за которых еще мальчиком Фуго боролся, чтобы получить одобрение. В этом была вся причина ненависти к стенду. Паннакотта даже думал, что это все - какая-то насмешка судьбы. Неужели он настолько плох, что суть его души можно свести к неразумному яростному чудовищу, смертоносная сила которого касалась всех на пути без разбора? Нет, это все неправильно, думал Фуго. Он совсем не такой. Он не должен быть таким. Он должен быть терпеливее, сильнее, адекватнее. Иначе его никто не полюбит. Потому Паннакотта тщательно загонял то и дело вырывающихся демонов внутрь, не давал им никакого спуску. По счастью, в самопринуждении за всю свою не очень долгую жизнь он достиг впечатляющих высот. Иначе бы не было бы идеально ровной осанки, не было бы таких обширных знаний во многих областях, не было всех этих побед в интеллектуальных состязаниях, не было бы тщательно обдуманных планов миссий. Но почему Наранча поставил и это ему в вину? Что плохого в том чтобы быть правильным, разумным, рациональным? "И проблема тут это не Purple Haze, а весь ты сам и твое чертово отношение ко всему!" Потому что попытки скрыть свои неприглядные стороны, игнорировать желания, задушить в корне мелкие слабости неизбежно вызывали другие проблемы. Стремление делать все так, как положено, выходило в недосыпы, копившееся раздражение, холодность, замечания, непринятие чужих ошибок, надменность. Желание быть приемлемым для одних отвращало других. Требовательность к себе выливалось в излишнюю требовательность к людям. Желание успокоить себя и не ощущать себя недостойным и несостоятельным выходило в попытки контроля Наранчи. Это как игра с кротами и молотком: ты только ударил одного по голове, как из другой норы вылезает еще один крот. А то и два. А еще они становятся быстрее, ускользая прежде, чем ты нанесешь удар. И Фуго постоянно проигрывал сам себе. Каждый раз в конце он нарывался на огромного жирного крота разочарования, обращавшегося в приступы гнева. И так по кругу. Фуго верил, что срывался, потому что он так и не научился контролировать себя в полной мере. Претензия же Наранчи выглядела, как совершенно наглая попытка вмешаться в этот процесс. Гирга будто бы отобрал молоток и ткнул ему: "Смотри, это совершенно бессмысленно. Ты будешь бесконечно этим заниматься, но в итоге все равно не справишься. Эти кроты быстрее тебя, Фуго." Это расшатывало уверенность Паннакотты. Он слишком давно пользовался этим методом, чтобы так просто отказаться. Но проблема в том, что порой кротом в этой игре становился и сам Наранча. Например, когда Фуго бросился на него с кулаками полчаса назад. При всем своем желании уберечь его. Опять противоречие. Паннакотта положил ладони на лицо. Эта борьба вытягивала у него больше сил, чем любое, самое сложное задание. Все, что он делал, казалось ему лишенным смысла. А еще он по-прежнему не знал, что делать со стендом. Purple Haze с Наранчей, наверное, все еще у него в комнате, думал Паннакотта. Он не знал, чем они занимаются сейчас. Одно он знал наверняка - стенд Гиргу не тронет. Фуго хватило мозгов, чтобы принять этот факт. И с неприятным удивлением осознать, что даже у Purple Haze получается лучше владеть собой, чем у него самого. Конечно же, блин, стенд перестанет слушаться такого хозяина. "Потому что твой стенд, мать твою, это ты сам!" И вновь Наранча был прав. Вновь Гирга оказывался умнее своего подельника, и дело было вовсе не в образовании или единицах коэффициента интеллекта. Фуго считал объективный взгляд на вещи своим коньком, но и тут Наранча при всей эмоциональности оказался беспристрастнее. Да, это фиолетовое чудовище - душа Паннакотты. Да, пускающее слюни. Да, очень опасное. Что бы они ни делал. Как бы ни боялся. Как бы ни пытался отрицать. Фуго устало выдохнул и потянулся. Он размышлял о происходящем, пытаясь хоть как-то объективно рассудить. Опуская свой страх, искажавший все его сознание, Паннакотта обнаруживал, что Purple Haze оказывался куда сложнее, чем он привык считать. Да, его интеллект был на уровне маленького ребенка. И действовал он тоже по не самым осознаваемым желаниям хозяина, которых забивали молотком самоконтроля. Но это была забота. Такая странная и местами неприличная. Стенд видел и понимал, что его отвергают. Он чувствовал на себе презрение и ненадобность. Поэтому пытался занять себя со скуки - рисовал, например. А затем занял себя Гиргой. Причем так, как этого бы хотел сам Фуго. По факту это и был сам Фуго. Только почему-то Паннакотта не мог и не хотел этого сделать - ни сегодня, ни вчера, ни в течение последних месяцев. А что он вообще хотел? Чего он вообще хочет? Фуго перевернулся на правый бок, подтягивая к груди колени. Кафель обдавал кожу холодом. Паннакотта был истощен. Размышлениями, напряжением, страхом. Ситуация пугала его неизвестностью исхода. Он не знал, как далеко Purple Haze уйдет от него. Захочет ли вообще возвращаться. Еще и Аббаккио успел напугать шизофренией. "Да не шизофрения это, а раздвоение личности, черт возьми" - Паннакотта злобно стиснул в кулаках пряди волос. Если стенд - это отражение его души, то каким гребанным образом в нем уживался озлобленный невротик-перфекционист и своевольное эмоциональное существо? Перед глазами проносилось то, что произошло в комнате. Фуго стиснул зубы от резко выстрелившей в нем ревности. "Какая еще ревность? К самому себе что ли? Идиот," - выдохнул он рвано. Он видел, как Наранче хорошо и интересно с той его стороной, которую Паннакотта боялся, ненавидел, презирал так долго. Гирге с головой хватило нервного занудного педанта. "Почему он вообще меня любит?" - у Паннакотты заныло в груди от этой мысли. Ему казалось, что все это время он успешно обманывал Гиргу, выставляя себя не тем, кем является. А кем он вообще является? Кровь прилила к глазам. Паннакотта зажмурился и стиснул зубы. Еще и расплакаться тут не хватало. "Кто я такой, черт возьми?" - прошипел он. - Да дьявол тебя побери! - раздался громкий стук в дверь. - Ты скоро там? Полчаса сидишь! Это резко вырвало Фуго из плена мыслей. Паннакотта встрепенулся, встал и открыл дверь. Негоже людей лишать сортира. На пороге качался Миста. - Ты чего это тут? - спросил он нетрезво. - На Гиргу спускал что-ли? Мало было ночки, да? - он с ухмылкой толкнул Фуго к выходу, параллельно расстегивая тигровые брюки. - Пардон, вина выпил больше, чем обычно. Паннакотта нахмурился. Он попытался пропустить мимо ушей скабрезную шутку. Черт возьми, это же Миста. Он все время шутит, не думая о последствиях. И тем более, что он не был в курсе всей этой странной истории, чтобы вообще на что-то намекать. Да даже если бы и знал, то вряд ли понял. Порой Фуго даже завидовал его вульгарной простоте. Настолько вульгарной, что даже снаружи от туалета по звукам можно было бы определить, что занят он Гвидо. И если совсем честно, то Паннакотта даже был благодарен ему за то, что прервал его мучительную рефлексию. - Ммм, это что? - Миста вышел из ванной. Кажется, он даже руки не помыл. Паннакотта понял, что это было про ссадину. - Опять не поделили с Наранчей? - Гвидо опередил его напряженные попытки выдать ответ. - Сильно он тебя. Да, действительно. - Да ничего страшного, - натянуто улыбнулся Паннакотта. - Разберемся. - Ты выглядишь задолбанней Аббаккио. - Я всегда задолбанный, - выдохнул Фуго. Он задумался. - Миста, у меня к тебе вопрос. - Слушаю. - Ради интереса. Твои Пистолзы... Я заметил, что они у тебя очень разные... - Да Дева Мария! - воскликнул Миста. - Да что ж ты к Пистолзам привязался-то? Я тебе их все равно не отдам! Ну, ладно, - он задумчиво почесал подбородок. - Я бы мог отдать на время тебе Пятого. Все равно он жуткий нытик, да и от Третьего получает постоянно... - Нет-нет, - покачал головой Паннакотта. - Я не претендую на Пистолзов. Мне интересно, насколько они отражают твою личность. В том смысле, что ты сам об этом думаешь? Гвидо свел густые брови. - Без понятия, зачем тебе это. Ну... Они разные, да. Но, наверное, что-то такое есть, не задумывался. Хотя бы потому что среди них нет... четвертого, - Гвидо на этом моменте скривился. - Но, знаешь, - он самодовольно улыбнулся. - Раз их так много, может, я такая многогранная личность? А ты умеешь польстить, Фуго. Паннакотта чуть в обморок не упал, представив, что было бы, будь у него несколько Purple Haze. - Да чего ты такой мрачный, а? На твое лицо грустно смотреть, - Миста в попытке приободрить похлопал его по плечу. - Расслабься! У нас деньги появились. Вечером на всех карбонару нафигачу! Хуже пасты с морковкой от Мисты была только карбонара в его исполнении. Кажется, придется опять голодать. - Спасибо... - выдохнул Фуго. Затем вспомнил, что Миста не мыл руки. - Твою мать! - Паннакотта с воплем кинулся в ванную, морщась от омерзения. - Ты хоть перед своей карбонарой лапы помой! *** Коснувшись холодной ручки двери, Паннакотта сглотнул. Он не знал, что ждет его за порогом. Непроглядная тьма вероятной совокупности будущих событий пугала его осознанием того, что любые его ошибки скажутся на дальнейшем. Он и так успел натворить дел. И не хотел испортить и без того, казалось бы, безвыходную ситуацию. Что, если он опять разозлится? Не сдержится? Что, если Purple Haze все же воспользуется кулаками? Чем вообще эта история кончится и кончится ли вообще? Фуго слышал про прецеденты, когда стенды, выйдя из-под контроля, просто убивали хозяев. А что, если его не захочет видеть Наранча? За все эти полчаса Гирга даже не подходил к ванной, не стучался, не спрашивал. Такой исход был вполне обоснован. И, если честно, Фуго считал это справедливым. А что, если?... Секунды шли медленно, как течение смолы. Паннакотта стоял, вслушиваясь. Сердце гулко и быстро билось. Больше всего он бы хотел убежать от этого. Чтобы эта история как-то решилась сама собой, без его участия. Он испытывал угрызения совести перед Наранчей. Он испытывал страх перед разговором. Потому как Гирга будет настойчиво, нещадно ворошить его душу, к чему Фуго так не привык. Один раз Наранча уже всковырнул его больные места - и вот что вышло. Все его достижения, все его знания, умения, все меркли перед одним большим неумением разговаривать. Но Фуго не смел убежать. Он и так достаточно бегал от своих проблем, игнорировал их, отрицал, пытался перекрыть достоинствами. От его отсутствия ничего бы не решилось. Более того - он сам был центральным звеном всей этой истории. Впервые за свою жизнь он должен был наконец-то собраться с силами и разобраться в самом себе. Паннакотта напрягся, услышав шаги. Ручка повернулась, и дверь перед ним открылась. "Ну молодец," - разозлился на себя Фуго. "Дождался, пока откроют за тебя." Наранча стоял в проходе. У него покраснели и опухли веки. Огромные глаза, полные вины, смотрели прямо на разошедшиеся края раны. - П-Паннакотта... - он выдохнул и прильнул к Фуго, обхватив за торс. - П-прости меня... Гирга тихо всхлипывал, щекой размазывая слезы по груди. Кожу Фуго у галстука щекотали ресницы, трепещущие, словно мотыльки. - П-прости меня, Фу-у-уго, - он жалобно тихо завыл. - Я не хотел... Я... не хотел обзывать тебя трусом и прочее... Я не должен был тебя злить... Я просто... Паннакотта чувствовал себя неловко. Почему Наранча извиняется? Что у него с глазами? Он, что, до сих пор плакал? Фуго напрягся. Он прикусил губу, сдерживая себя от какого-то странного порыва. Нет, он должен быть сильнее. Он должен разобраться, а не пускаться на поводу у слабостей. - ... Помочь хотел. Я не хотел, чтобы Purple Haze... тебя... - Гирга шмыгнул носом и поднял голову. - Он сильно тебя? Дай посмотрю... - Не извиняйся, - Фуго воспользовался моментом и выскользнул из объятий, рукой чуть отстраняя Наранчу от себя. Он отвел взгляд, сделав вид, что не заметил мимолетную обиду на лице собеседника. "Опять убегаешь, сволочь трусливая?" Панакотта закрыл глаза и выпустил воздух через нос. Он проглотил колкое ощущение вины, болезненно перекатившееся вниз по горлу. Однако это не должно было ему мешать. - Ты ни в чем не виноват, - Фуго посмотрел на кончики туфель. Темно-синих, лакированных, отполированных с такой безупречностью, с которой Фуго всегда делал что-то подобное. - Это моя и только моя проблема... Он чувствовал, как тяжело слова выходят из его глотки. - ... И только моя вина. Из угла комнаты раздавался размеренный тихий хрип. Паннакотта медленно, не без усилий поднял глаза. Он знал, кто это был. Сгорбленная фигура Purple Haze сидела лицом к стене. За шипастой ссутулившейся спиной, поднимавшеся и опускавшейся на каждый акт дыхания, был виден край шлема. Опущенная голова упиралось щекой в колено. Фуго не видел его лица. Он предполагал, что стенд, возможно, даже плачет. Однако подтверждать свои предположения ему не очень хотелось. Паннакотта, не глядя на Наранчу, медленно прошел к окну и закурил третью по счету. - Ну... - он не знал, с чего начать. - Что происходило после того, как я ушел? Гирга утер пальцем нос. - Я очень испугался... - его голос сел и звучал плаксиво, но парень, кажется, успокаивался. - Purple Haze так взревел, я думал, он убьет тебя. Когда ты ушел, он все еще злился. Я хотел пойти за тобой, но я решил попытаться успокоить его. А потом, - он повернул растрепанную голову. - Он ходил по комнате. И даже не хотел обниматься. Я даже подумал, что он на меня обиделся. А потом он сел в угол. И сидит до сих пор, - парень вновь обратил к Паннакотте взор. - Кажется, ему плохо. "Как и мне," - Фуго пустил дым в легкие. Наранча сел на край кровати, прямо напротив Паннакотты. Он смотрел на него все тем же ищущим взглядом, словно пытаясь прочесть мысли. Фуго на секунду пересекся с ним холодными серыми глазами, а потом опять отвел их. Часы медленно тикали. Черт возьми, если он не хочет, чтобы в нем копались, надо сказать все самому. Но что сказать? Огромный ком мыслей копошился у него в голове, словно адский клубок змей. Обычно Фуго довольно хорошо выстраивал свою речь. Но когда дело дошло до него самого, он понятия не имел, как приступить. - Я не знаю, что делать, - выпустил он дым изо рта. Гирга поерзал на покрывале. - Может, тогда расскажешь о себе? Паннакотта посмотрел на него. - Что рассказать? - Ну... - Наранча задумчиво свел брови. - Ну, что тебя беспокоит. Ты совсем мало рассказываешь о таком, молчишь все время, - он оглянулся на хрипящую фигуру в углу. - Ну, например... Ты все еще злишься на него? Фуго промолчал. Он злился на себя, а не на стенд. - Ну или... Что ты вообще о нем думаешь? Паннакотта вздохнул и подпер подбородок кулаком. - Это сложный вопрос. После твоих слов я очень сильно задумался об этом всем, но так и не пришел к какому-то адекватному выводу. - Фуго, - расстроенно сказал Гирга. - Ну я же погорячился, ты чего? Я не хотел тебя обзывать или огорчать.... - Нет. Как раз ты был очень прав, Наранча, - Фуго закрыл глаза. Признания выходили с неприятной отдачей в груди, но они будто стремились вырваться из тесного плена. - Я действительно трус. Я не любил его, потому что боялся. Я боялся, что он такой же безумный, как я, что он не умеет сдерживаться, что он может навредить невинным людям. Он даже внешне уродлив, - Паннакотта кивнул подбородком в сторону Purple Haze. - И мне неприятно осознавать, что стрела наградила меня воплощением гнева. У всех стенды красивые или хотя бы нейтральные. А у меня... Наранча слушал его, наклонив голову вбок и не отрывая взгляда. - Я не думаю, что он уродлив, - парировал Наранча. - Да, он грозный. Но он похож на гладиатора! Гладиаторы - это же круто! - Гладиаторы сражались насмерть ради развлечения толпы. Это круто? - Фуго не сдержался в своих поучениях. Он горько вздохнул и сбросил пепел в бутылку. - Послушай... Ты знаешь, как я стыжусь своего гнева. И мне вдвойне было обидно, что и способность, и внешность стенда сосредотачиваются только на этой вот моей черте. Это будто клеймо. Гирга почесал голову. - Ну, у меня стенд вообще самолетик. По нему вообще ничего не сказать. - Ну как же? Он у тебя летает, прям как ты в облаках на уроках, - он тихо усмехнулся своей шутке. - Он подвижный и свободный. А еще у тебя интересная способность, требующая знания физики и тактических навыков. Ты способный, Наранча. - Хах, - улыбнулся Гирга, обнажая ровные, слегка желтоватые зубы. - А ты говоришь, что я тупица! Диалог слегка разрядил обстановку впервые за весь день. Однако упоминание обзывательства, которым Фуго порой щедро награждал собеседника, кольнуло укором. - Я так говорю, потому что срываюсь, - Паннакотта затянулся. - Это ужасная привычка, знаю. Я не должен тебя унижать. Ты стараешься, как можешь. - Да забей, блин, - Гирга махнул рукой. - Я к тому, что стенд не обязательно всего тебя показывает. Ну, в смысле, Aerosmith тоже не весь я. И Purple Haze не весь ты. - Наверное... - Фуго бросил окурок в бутылку. Незатушенная сигарета заполняла сосуд густым дымом, стелющимся и колыхающимся внизу. - Хотя я сам даже не знаю, каков я на самом деле. - В смысле? - Гирга приподнял бровь. - Пока я был в туалете, я пытался понять, - Паннакотта сделал глубокий вдох. Он перебирал в голове все свои мысли и выводы. - Почему Purple Haze так себя ведет. Почему так веду себя я. И понял, почему стенд не хочет меня слушаться. Он просто не может сосуществовать со мной. Точнее, с той моей частью, которую я считаю приемлемой. - Прем... что? - Адекватной, разумной. Каким мне следует быть. Но и это, - Фуго закрыл глаза. - Выходит у меня коряво. Я пытаюсь действовать разумно и правильно. Не быть слабаком. Контролировать свой гнев. Но... - его голос слегка дрогнул. - В итоге постоянно что-то упускаю. И получается херня. Сам знаешь. Наранча сидел, потирая затылок. На лбу его собрались складки, какие бывают, когда он пытается осмыслить какие-то сложные вещи. - И зачем тебе это все? Зачем тебе эти дурацкие правила? Ты от них только занудным становишься и грустным. - Я должен... - Что ты должен? Кому? Фуго шумно выдохнул. Ему не понравилось, что Гирга перебил его. От этого в Паннакотте что-то поднималось. Но он не должен был давать этому разрастись. Это бы вновь испортило все. - Не перебивай меня. Пожалуйста, - произнес он сквозь зубы. Парень перевел дыхание, успокаиваясь. - Я не могу иначе. Если бы я совсем не контролировал себя, то все было бы куда хуже. Уж поверь. Я прожил всю жизнь с убеждением, что могу стать лучше, если преодолею себя. Что люди примут меня, если постараюсь и буду достаточно хорош, адекватен, компетентен, беспристрастен. И я хотел бы, чтобы ко мне относились хорошо, - Фуго опустил глаза. - При всех моих недостатках. При своих эмоциях. Но они постоянно вырываются. Каждый гребанный раз. И они все портят. Наверное, потому что я слаб на самом деле. Посуди сам - у меня до сих пор проблемы с гневом. Я неспособен удержать у себя стенд. По той причине, что он, - Паннакотта указал пальцем на хрипло дышащего Purple Haze. - Он полностью противоположен тому, каким меня хотят видеть. Он просто не может ужиться рядом с деспотичным невротиком. Это мои тайные желания, это мои слабости, это мои эмоции. И я так привык пытаться удержать их, что даже перестал осознавать. Я стал бесчувственным. Поэтому Purple Haze не хочет быть со мной. Опять я что-то да теряю, да? Да, черт побери, - он стиснул зубы. На лбу нарисовалась горькая складка. - Я даже с тобой ничего не могу сделать. Даже нормально любовью заняться. Знаешь, почему я вел себя так? Все последние месяцы? Потому что я не хотел срываться на тебе, Наранча. Я приходил совершенно задолбанный и злой. Мне хотелось отдохнуть. У меня была бессонница. Мне совершенно ничего не хотелось, но в то же время я понимал, что где-то поступаю неправильно. Что я несостоятелен даже в любви. Потому и пытался тебя дрессировать. Чтобы успокоиться. Чтобы не ощущать вину за свои ошибки. Это было совершенно неправильно. Я просто не хотел причинить тебе боль. Впервые за жизнь Фуго исповедовался в том, что чувствует. Тучи мыслей, давивших его голову, витали и вырывались сквозь сдавленное от непривычки горло. Но в то же время, с каждым словом, это происходило стремительнее и стремительнее. Голос Паннакотты стал шелестящим и неровным: - Я не хотел сорваться на тебе по какой-нибудь глупой причине. Возможно, ты даже не подозревал, но мне стыдно и больно смотреть на все шрамы, которые я оставил тебе. Я очень сожалею, Наранча. Мне очень жаль, что я тогда не мог справиться. И до сих пор не могу. Ты совершенно прав, Наранча. Не Purple Haze оставил их на тебе. Это был я. И я бегу от самого себя, потому что слишком слаб, чтобы посмотреть правде в глаза. Паннакотта отвернулся. Кровь приливала к лицу, и он никак не мог это остановить. А слова все срывались и срывались с его дрожащих губ, будто обрели наконец-то свободу, и улетали в пространство, отражаясь от стен. - И когда я узнал, что... Purple Haze спал с тобой, то я... - Фуго рвано вдохнул, захлебнувшись в подавленном всхлипе. - Я заревновал. Я очень ревновал. Потому что даже он смог дать тебе то, что не смог дать я так долго. Потому что я мог бы так же. Я мог бы так же, если бы сегодня ночью пришел к тебе, а не долбился в глаза с этой гребанной книгой по психологии. Я должен был прийти к тебе. Но сделал за меня это стенд. Точнее, та часть меня, которая может. И эта часть сейчас не хочет возвращаться ко мне. Опять я где-то продолбался. Я хотел, чтобы меня любили. Родители, знакомые, ты. Но я, как всегда, все порчу. Я всех разочаровываю. Я всех обманываю. Я тебя обманываю. Я даже не знаю, где граница между мной настоящим и чем-то искусственным. Я устал, Наранча. Я очень устал. Фуго вцепился руками в волосы. Он надеялся отвлечься на боль, но слезы предательски текли из глаз. Почему он заплакал? Он не был из тех людей, которые плачут. По крайней мере, не хотел быть. Паннакотта презирал себя за это. Он должен быть сильнее. Он должен стойко выдержать все, что с ним происходит. Но почему-то кадык до сих пор дрожал, а забитый нос переставал дышать. Разом все, что так тщательно проглатывалось, складывалось и копилось где-то на дне, всплывало, барахталось, било и рвалось наружу. Фуго чувствовал себя вскрытым заживо. Самим же собой. Опять он не смог себя удержать. Только теперь - в чем-то другом. - Фуго, - прервал тишину Наранча. Ну все, спалился. Гребанный нытик. Паннакотта слышал приближающиеся со спины шаги. Он все еще не мог решиться повернуться. Даже несмотря на то, что Гирга уже все понял. С его-то проницательностью. - Фуго... - кажется, это прозвучало слишком жалобно, чем должно было быть. Паннакотта вздрогнул от того, что к нему сзади прижалось теплое тело. То, которое он отвергал в последнее время в каком-то непонятном страхе и раздражении. И сейчас был готов отвергнуть, испугавшись собственных чувств. Он бы хотел оттолкнуть Гиргу по той причине, что руки его, темнеющие на фоне бледной кожи, переползли ему на грудь, и от их тепла все внутри переворачивалось и разрывалось куда сильнее. Он слишком долго терпел. Слишком долго копил. И это лилось через край. А Фуго все пытался это удержать. Но он поклялся себе держаться до самого конца. Паннакотта стиснул кулаки. Прикосновения Наранчи были слишком нежны, слишком чувственны для такого негодяя, как он. Он не понимал... - Почему ты до сих пор любишь меня? Этот вопрос прозвучал сквозь всхлип. Как бы Паннакотта ни старался произнести его серьезно, даже холодно. Фуго ощутил, как в его обросший затылок уткнулся нос Наранчи. - Ты дурачок, Паннакотта. Да, это было так. - Ты дурак. Д-у-урак, вот кто ты. Опять много надумал себе лишнего и ходишь, страдаешь. Неожиданно Гирга отстранился и обошел Фуго, крепко держа за плечи. Чтобы не вырвался. Паннакотта закусил губу и постарался отвернуться. - Посмотри мне в глаза, Паннакотта. Я же вижу, что ты плачешь. Упрямость Наранчи была, наверное, сильнее всего на свете. И даже когда Паннакотта, уже потерявший контроль над слезами, пытался скрыть их за прядями челки, Гирга схватил его за подбородок и повернул лицо к себе. И тут Фуго уже не хотел сопротивляться. Он устал сопротивляться. Сквозь помутневшие линзы глаз он взглянул на Гиргу. Он смотрел своим пронзительным, открытым, честным взглядом больших карих глаз. Таких живых, потрясающе красивых. Он смотрел прямо в развороченную душу Паннакотты. - Ты не должен быть идеальным, Паннакотта, - Наранча смотрел ему прямо в лицо, не моргая. - Ты просто не сможешь быть таким для всех. Даже для своих родителей. Меня тоже не любил отец, и что с того? От этого не надо расстраиваться. Все люди разные. Это всегда так. Ты не станешь хорош для всех, как бы ты ни старался. Тебе не надо быть таким, каким тебя хотят видеть. Это же с ума сойти от всех этих требований! Застрелиться проще. И это не повод себя ругать, себе что-то запрещать. Ты думаешь, что ты плохой? Да ничерта! Блин, Фуго, ты такой умный и талантливый, обзавидоваться можно! Ты столько всякого знаешь, ты многое умеешь, даже на пианино играть. Это же круто, ну е-мое! И ты можешь составлять всякие хитроумные планы. А еще ты очень добрый, хоть и не признаешь это. Да будь ты недобрым, ты бы разве меня вытащил с той помойки? Ты бы привел меня к Буччелатти? В конце концов, ты согласился учить меня, хоть я и полный пень. И до сих пор учишь. Ну да, злишься из-за моей тупости иногда, но это все ерунда. Я же тебе не кисейная барышня. Я же тоже могу постоять за себя, когда ты палку перегибаешь. Да, я, конечно, обижался, когда ты был таким холодным. Но тебе просто стоило рассказать мне обо всем, а не молча думы свои думать. Откуда же я знал, что тебе плохо? Может, и я чем-то бы помочь смог? Ты уставал, ты очень уставал, понятное дело. Это я-то такой, на любовь горазд. Но ты другой, Паннакотта. В этом нет ничего такого. Да, кстати, тебе не надо беспокоиться за своей гнев. Ну родился ты таким, и что с того? Зато, вон, ты своего этого вонючего профессора за дело уделал. А все, кто считают, что ты от этого плох, то пусть идут куда подальше, ясно? Слышишь меня? Пусть идут нахер! И за Purple Haze не беспокойся, слышишь? Я, конечно, не знаю, когда он там вернется к тебе, но это уже зависит от того, когда ты там сможешь его понять. Я не знаю, что ты там на самом деле думаешь об этом всем, конечно. Ты слишком много думаешь, Паннакотта. Так вот. Ты же сам видел, что он о тебе заботится. Он не враг тебе. Он любит тебя. И даже если он пришел ко мне ночью, это не значит, что ты хуже. Нет! Это был ты, Паннакотта. И я даже с пьяни подумал, что это был ты. И мне очень понравилось. Просто... Я имею ввиду, что ты можешь все это. Ты можешь быть таким. Когда захочешь, конечно. И ты мне ничего не должен. Ты просто делай, что ты хочешь и когда захочешь, хорошо? Я не буду против. А если не хочешь, то и не делай. Только не заморачивайся, пожалуйста. Фуго уже не мог оторваться от его лица. Его слезы все текли и текли, обжигая ссадину, а слова Гирги вызывали в его душе неистовый пожар. Все, что он слышал и пропускал через себя, все вызывало в нем растущее чувство, сдержать которое он не был в силах. Наранча выдохнул и отпустил подбородок Фуго. Его ладонь коснулась правой щеки Паннакотты. - И да, я все еще тебя люблю. Я люблю тебя таким, какой ты есть. И тебе не надо ради меня дико стараться. Тебе не надо быть лучше, рациональнее, или как ты там еще говорил. Тебе не надо сравнивать меня с родителями или еще кем-то. Я люблю тебя, даже если ты очень сильно устал. Я люблю тебя, даже если ты зануда. И даже если ты не хочешь секса, я все равно тебя люблю. И даже когда ты злишься. Я не боюсь тебя, Фуго. В любом виде. Даже в виде стенда. И даже если кто-то тебя там ругает, я все равно принимаю тебя. Я любил тебя все это время и несмотря ни на что. Я все еще люблю тебя, Пання. Ты лучший. Кто бы чего ни говорил. И, да, ты очень красивый. Даже когда плачешь. Это не делает тебя хуже. Голова Паннакотты от тяжести свалилось на голое плечо Наранчи. Фуго задыхался от рыданий, сотрясавших грудь и плечи. Он не узнавал себя. Чтобы он так рыдал перед кем-то? Перед кем-то признавался в своих беспокойных мыслях, мучивших его уже столько времени? Чтобы кто-то вообще понял и принял его целиком и полностью? Несмотря на все недостатки. Чтобы кто-то его так любил. На секунду Фуго даже почувствовал облегчение. Это значит, что все, что он делал, было не зря. Все, ради чего он так убивался, оставалось рядом с ним, несмотря на поражения. Несмотря на гнев, несмотря на усталость. Несмотря на то, что он, Фуго, весь такой напряженный, нервозный, неуравновешенный. Даже со всем этим набором, в нем видели что-то достойное, что-то, что выделяло его из толпы прочих миллионов и миллиардов людей. Хоть для кого-то все страницы его истории, исписанные кровью, представлялись как просто чернила. Хоть для кого-то он был хорошим. Паннакотта не мог остановиться. Да и не надо бы, думал он. Какой смысл сдерживать это все? Впервые за свою жизнь. За всхлипами он едва расслышал идущие к нему со спины шаги. Они остановились перед ним будто бы в раздумиях. Но Фуго был слишком занят, чтобы думать, кто бы это мог быть. Лишь когда чьи-то сильные руки мягко обхватили его талию, а грань острого клюва уперлась ему в висок, Паннакотта осознал. И зарыдал еще пуще. Обнимающая его сзади фигура медленно легчала и растворялась в воздухе. *** Фуго лежал у себя на кровати. Сквозь закрытые веки он видел лишь градиент падающего из окна света, да какие-то синие и зеленые пятна, проскакивающие перед ним. Он ощутил, как в его жесткие волосы зарываются пальцы. Впервые за несколько месяцев он был очень не против этому. - Фуго. Паннакотта открыл глаза. Наранча наклонился над ним, да так низко, что растрепанные волосы едва касались носа. - Да? - Какой-то ты уставший. Фуго вздохнул. - Знаю. - Мы деньги получили вчера, знаешь? - Ага. Гирга улыбнулся. - Пойдем купим мороженое! Клубничное. Как ты любишь. Фуго улыбнулся в ответ. - Пошли.