Дворовый

      Телевизор рябит и, рябя, пытается что-то сказать. Не сам неодушевлённый предмет, а говорящая голова, чьё-то изображение в нём. Потом говорит другой голос, а изображение на вид не так уж и сильно меняется. Говорят изображения складно, что-то связанное с Новым годом обсуждают. Как цены повысились, куда сходить, с кем отпраздновать, что посмотреть. Мирон морщится, откидывается на чёрном компьютерном стуле — на который только недавно накопил — и пультом отключает говорящих. Информация от ряби его не интересует.       Время близится к десяти, а точнее оно до него уже практически дошло. Мирон сидит не просто так, он пытается работать, но древний ноутбук в очередной раз завис, да и голова болит, и вообще Настя что-то задерживается, он её дождаться никак не может. Район-то спокойный, но всё равно страх, что что-то могло с ней случиться по пути с работы никак не хочет отступать. Девушка она хрупкая, хоть и бойкая да в душе храбрая сердцем. Главное — что физически хрупкая, красивая и хорошо одетая. К таким не редко пристают.       Чтобы изгнать из головы лишние мысли, особенно по тому поводу, что трубку Настя не берёт, Мирон подходит к окну и вглядывается в улицу. Темное небо, дом напротив, который практически не виден, и светлый снег, который бьёт по глазам не хуже допросной лампы. От редких фонарей рассеивается желтоватый свет, оттого снег блестит не только серебром и синевой, но и чем-то нежно-рыженьким и золотистым. На вид тепло, но это только потому что в квартире хорошо топит. Так-то нет.       Мирон открывает окно, шторы сразу вздымаются, а по коже пробегают мурашки. Решая, что дышать больше холодным воздухом он не будет, Мирон закрывает окно, поправляет шторы и падает обратно на стул.       — Насть, ну ты где? — у него наконец-то получается до неё дозвониться. Девушка тяжело дышит в трубку, в которой также слышен и свист ветра.       — Я в метро ехала. Сейчас, минут десять и я дома. Я…       — Тебя встретить? На улице темно и скользко…       — Нет, нет, Мирон, — смеётся девушка. Мирон через телефон представляет, как её весьма тонкие губы расходятся в милой улыбке, также представляет лучистые зелёные глаза… и холод улицы. И темноту. И белые блестящие ковры на фоне.       — Точно?       — Да-да, Мирон. Да. Я скоро буду, экх, — девушка резко вздохнула, — а ты это, на стол накрывай. Будем Новый год праздновать.       — Почему сейчас? Насть… Только не говори, что ты работаешь на Новый год.       — Видишь, какой ты у меня догадливый. Накрывай на стол. Я скоро приду, целую!       — Целую, — вздыхает Мирон в трубку, а потом кладёт телефон на стол и морщится.       Делать нечего. Это их второй Новый год и, как и первый, они его праздновать будут не вовремя. В первый они только начали встречаться, а потому отпраздновали его уже спустя дня три, или даже пять прошло тогда. В этот раз планы рушатся опять. Хотя, какая разница, когда праздновать. Мирон оперативно накрывает на стол: поправляет скатерть, проходит по ней тряпкой, приготавливает тарелки, столовые приборы, чашки и бокалы; из холодильника достаёт запасённое вино. В целом, это он и успевает сделать, когда в дверь начинают стучаться.       Открыв дверь, Мирон увидел не только Настю, но и непонятное меховое живое существо у неё в руках. Впрочем, насчёт непонятного — ложь. Это обычная собака, а точнее даже щенок. Месяцев двух-трёх от роду. Здоровый на вид, пушистенький, серенький с белыми пятнышками и редко желтоватыми проплешинами. Массивные лапы удобненько лежат на руках девушки. Морда на вид неопределённая, но явно какой-то большой собаки, будь то кавказская овчарка или алабай.       — Насть, это что? — спрашивает Мирон, складывая на груди руки и уставляя на Настю ожидающий взгляд, даже требующий какого-то внятного объяснения. Настя под этим взглядом теряет лёгкую улыбку и нежно-счастливый настрой, опадает плечами, да и в целом как-то тает, крепче сжимая в объятиях щенка.       — Не знаю… а как думаешь его назвать? — невинно спрашивает она.       — Насть, — вздыхает Мирон, на щенка и глазом не ведёт. — Ты знаешь, как я отношусь к живности в доме, — девушка хочет что-то сказать, но Мирон продолжает, и она так ничего и не говорит. — А особенно к собакам. Это ведь даже не Лилькина чиха. Это вырастет в огромную собаку. И кто с ним будет гулять, если мы постоянно работаем и не всегда бываем дома? Это если и не хуже, то прям как ребёнок! Насть, ты меня понимаешь?       Настя, уперев взгляд куда-то в пол, кивает, но слегка дуется. Её крашенные в белый волосы торчат из-под шапки, падая на подведённые сиреневыми тенями глаза. На шапке поблёскивает снег, а тот, что был в волосах тает.       — Может, мы всё же сможем? Ну ты посмотри на него. Такой хорошенький…       — Хорошенький… Ты где его вообще взяла? Неужели купила? Я надеюсь, ты его можешь отнести туда, где ты его взяла? Мы собаку не потянем. Насть, ты же понимаешь это, да? — повторяется.       Девушка кивает и, прижимая крепче к себе щенка, говорит, что отнесёт его обратно. И вскоре уходит. У Мирона слегка начинает болеть голова, поэтому он идёт на кухню за аптечкой, принимает таблетку анальгина да задумчиво разглядывает бутылку вина.       Нелюбви к собакам у него не было. Только боязнь. Однажды от собаки ему крупно досталось, на плече рядом с прививкой от БЦЖ на левой руке можно разглядеть рубцы от укуса. Это даже не страх, а скорее боязнь и повышенная осторожность. Недоверие. И это можно было бы побороть, но всё же свой приоритет Мирон отдавал кошкам, а в данном случае вообще никому. Их положение сейчас было шатким, недавняя свадьба высосала весомую часть их бюджета. Постоянная работа, как у Мирона, так и у Насти просто не давала бы время на животное. Это было бы безответственно.       Новый год грозил испортиться, ведь девушка обязательно бы устроила небольшую обиженную сцену с поджатыми губами и отведённым куда-то взглядом. Морально Мирон к этому уже готовится, а попутно ещё достаёт продукты из холодильника и нарезает разных бутербродов к уже приготовленным салатам и печёной курице, которую он вчера купил по дороге домой.       Настя возвращается через двадцать минут. Печальная, красная и замёрзшая. С лёгкой улыбкой принимает в руки горячую кружку чая, а потом сама с аппетитом тянется за недавно нарезанным бутербродом, и её глаза совсем уж теплеют, тают в любви.       Мирон не возвращается к вопросу собаки, да и Настя не горит об этом говорить. Празднуют они не весело, но в приятной атмосфере и с усталыми, но очень даже искренними улыбками на лице.              Это воспоминание Мирон не может отнести к очень счастливым, но душу оно греет. К тому же в воспоминании квартира не выглядит такой заброшенной и одинокой, нежилой и чёрной. Сердце больно колет, возникают мысли продать её. Район неплохой, за эту однокомнатную может получить столько денег, что где-нибудь подальше от центра хватит на приличную двушку. Эти мысли и греют, и тяготят, а скорее второе.       Квартира досталась ему от бабушки, он помнит, как в детстве приезжал к ней на праздники или просто в гости, бегал по ней, чуть не свалил шкаф, что-то прятал или от чего-то прятался. Может, даже от бабушкиного гнева, ведь однажды он таки свалил новогоднюю ёлку, а потом огромными испуганными глазами рассматривал осколки стеклянных игрушек.       Да, тёплых воспоминаний было весьма много, поэтому Мирон лишь легко улыбнулся, кинул вещи рядом с диваном, выключил свет и упал на этот диван, скоро засыпая.       Дорога выдалась долгой, но силы вымотала не она. Когда через несколько месяцев после того Нового года он с Настей переехал в Англию, их отношения больше стали похожи на пробитый корабль. Крепко привязываясь к людям, Мирон всячески старался сохранить их отношения, у него получалось это делать в течение целых пяти лет, но потом случилась измена не с его стороны. Она была воспринята остро, а дальше всё понеслось резкими пятнами. Скандалы, хлопанья дверями, вечные упрёки в чём-то, пропадание в барах или на работе.       Они думали завести ребёнка, ещё до измены; эта мысль казалась здравой, но Мирон видел в ней не их общее желание, а просто возможность удержаться и осесть. Общаясь с детьми, которые рождались как раз у такого некрепкого брака, он опасался заводить собственных, говоря, что они не якорь, а продолжение жизни. Дети не должны стать для них обузой, они должны стать дополнением и их общим домом.       Но он всё больше и больше понимал, что интересы его и Насти расходятся, только вот никак не хотел этого принимать.       После расставания он пил неделю. Друг из России сказал ему возвращаться на родину, «погулял уже». Лучше уж и правда вернуться, чем спиться, — подумал тогда Мирон, соглашаясь. Но на родине его ничего не ждало, кроме, может быть, друга, но и у того была своя семья. Родители твёрдо сказали, что из Англии ни за что не вернутся в Россию, может, только если навестить, но не жить.       Мирон не знал, зачем приехал. Чтобы пожить или чтобы погостить у себя. Может, чтобы разобраться в себе, отвлечься. Только его ничего не отвлекало.       Выспавшись, он, даже не глядя на время, начал убирать квартиру. Протёр везде пыль, подмёл и помыл полы, перед этим потратив минут двадцать на поиски швабры, тряпки и средства, разложил свои вещи, успев за всё время знатно вспотеть. Потом принял душ и переоделся в чистое. Запихнул вещи в стирку, а сам пошёл в магазин за продуктами. Есть ему не хотелось, но он терпеливо продолжал ходить по рядам с едой, до последнего избегая винно-водочный.       Приготовил себе поесть, посидел с другом, обсудил разные темы, разузнал в общих чертах, что творится в стране и лёг опять спать. А потом, проснувшись, стал читать. И снова спать. Проснулся — поел, пошёл читать. К вечеру напился, заснул.       В подобном расписании прошла неделя, скоро должен был начаться Новый год, после которого Мирон обещал себе устроиться на работу. Его бы взяли, он даже знал, куда идти, да и некоторые связи у него были, так что за это он не волновался, разгуливая заработанные в Англии деньги.       К празднику он решил напиться по-особенному. Так, чтобы его мысли нырнули не на несколько жалких лет назад, к Насте, а ещё глубже: в далёкое счастливое детство, где не было взрослых проблем, а только радость от конфет на ёлке и страх наказания за разбитые игрушки.       Вечером Мирон отправился в магазин, собираясь прикупить помимо нескольких бутылок спиртного ещё что-то съедобное, хотя бы для того, чтоб пьянеть медленно и постепенно, а не как заядлый алкоголик, ища дозу.       Вообще алкоголь — Мирон убедился в этом на собственной шкуре, путём проб и сравнений — наркотик порой похуже тех, что официально являются наркотиками. Например, хуже травы. Во много раз. Травы, канабиса, марихуаны… Наверное, он может поравняться с кокаином, только в отличии от него он легален, хоть и до двадцати трёх ноль ноль.       Шёл снег, небо было тёмным, а фонари светили как-то не особо ярко, сохраняя какую-то чарующе тёмную атмосферу. Даже немного магическую. Особенно, если учитывать украшения на зданиях, порой разноцветные огоньки и мишура в окнах домов или наряженная во дворе и огороженная ёлка. Был снег и был холод, оттого и появлялось какое-никакое праздничное настроение.       Дорожки оледенели, поэтому было скользко. Где-то было рассыпано много реагента, однако он лежал очень неравномерно, из-за чего не особо помогал, да и лежал под свежим снегом.       Мирон не удивился, когда поскользнулся, но успел жутко перепугаться, падая, и за целую секунду надумать множество ушибов и даже переломов. Но упал он всё же удачно, хоть и больно. Приземлился прямо на копчик, тощая попа ему не помогла смягчить удар. Одной ладонью он с силой проехался на льду.       «Удачно я в магазин вышел», бормотал Мирон, пытаясь приподняться. Сперва он под рыжим светом фонаря разглядел свою чёрную кожаную перчатку. Та была цела, что не могло не радовать, потому что это подарок матери, и стоит этот подарок не мало. А его полукуртку-полупальто уже надо было итак менять.       Получше обмотав себя съехавшим шарфом, Мирон предпринял новую попытку встать, только в этот раз к нему подскочила огромная собака, поэтому он упал повторно. Упал и уставился перед собой на огромный чёрный нос, который сверху был немного пятнистым и чередовался с нежным розовым. На огромный язык и зубы, — чувствуя тёплый воздух из пасти — на небольшие карие глаза, хорошо выделяющиеся даже в темноте засчёт светлой шерсти животного.       — Боже, — прошептал Мирон и постарался закрыться от собаки рукой. — Уйди, — шикнул он на неё. Пёс непонимающе склонил морду в бок. Мирон отвернул от него в сторону голову, боясь как-то ещё шевелиться. — Кыш… Уйди, — сказал он собаке ещё раз, на что та дружелюбно зарычала. Даже не зарычала, а издала такой звук: между скулежом и рычанием. Будто бы непонимание.       Сидеть на промёрзшем асфальте было холодно и некомфортно.       — Вам помочь? — из темноты вдруг появился юноша. Он встал прямо под свет фонарей, и Мирон, выглядывая из-за ладони, прекрасно видел черты его лица, такие как приподнятый кончик носа, прищуренные светлые глаза и странные тёплые губы. Они ему показались тёплыми на вид, оттого и странные. В целом личико у него лисье, почти приятное. Но это без шапки. Шарфа у незнакомца не было, хотя куртка была слегка приоткрыта, а вот голубенькая с бумбончиком шапка у него была. И она делала его лицо немного по-детски милым.       Мирон кивнул и покосился на собаку.       — Вы его не бойтесь, — пропел юноша, словно подскакивая к Мирону летящей походкой. — Дворовый не кусается.       — Дворовый? — спросил Мирон, поднимаясь за счёт чужой руки. Юноша ему с улыбкой кивнул.       — Да, Дворовый. Его то так зовут, то ещё как-то. Имени так-то нет, он же ничейный.       — Я думал, во дворах производили отлов животных, — отряхиваясь сказал Мирон, а затем протянул руку. — Мирон.       — О, — юноша сперва смутился и с каким-то недоверием посмотрел на протянутую ему руку, но потом кивнул и пожал её. На нём перчаток не было, его руки, как и лицо были красными. — Слава. А про отлов, — Слава немного нахмурился, — нас миновали. Но Дворовый здесь единственный пёс. И он очень хороший. Я бы его к себе взял, но мне нельзя.       — Аллергия?       — Нет, снимаю.       — А, — понимающе протянул Мирон и посмотрел на собаку. Тот стоял недалеко и махал хвостом. Весь его вид выдавал радость и доброту, однако Мироном это всё же воспринималось как угроза. Поэтому он поспешил от него отвернуться и улыбнуться Славе. — Спасибо.       — Не хотите погладить?       Мирон испуганно посмотрел на него, а потом скосил взгляд на пса.       — Нет, спасибо, — нервно ответил он, опять улыбаясь.       — Да ну чего Вы? Или у Вас аллергия?       — Давай на «ты», — сперва сказал Мирон, а затем помотал головой. — Аллергии нет, просто боюсь собак. Даже таких хороших.       — Кусали? Неужели и йорков боитесь?       — Нет, — усмехнулся он. — Йорков не боюсь. Хотя когда они постоянно лают, то начинаю бояться, как бы их случайно не… — он неопределённо помахал рукой в воздухе. Слава посмотрел на него подняв брови, а затем усмехнулся, а Мирон это отразил.       — Я понял. Счастливого Нового года.       Слава кивнул и прошёл мимо Мирона, но тот повернулся к нему:       — Погоди, — и остановился, вопросительно посмотрев. — ты занят?       — Гхм… Да в целом нет, а что?       — Пьёшь?       Слава как-то по-особому остро прищурился и растянул губы в лукавой ухмылке.       — Угощаешь?       Мирон кивнул раз, а потом ещё один в сторону магазина, к которому шёл. Слава с ним поравнялся, явно соглашаясь на небольшую попойку. По пути он расспрашивал Мирона о холостяцкой жизни и причинах выпивать с незнакомым человеком, да всё больше подкупал к себе этим.       Обратно они шли с двумя сумками, набитыми не только алкоголем с чипсами, но и нормальной едой. Слава «так уж и быть» согласился приготовить закуску, пока Мирон будет «немножко» прибираться, потому что чистая у него квартира или нет он не помнил. Спиртное выбило это из его памяти. Он только надеялся, что дома будет чем дышать, потому что приглашать гостя в неподобающую квартиру очень дурной тон.       Но всё оказалось не так плохо. Форточка на кухне была приоткрыта, поэтому в квартире было даже свежо, а беспорядка практически не было, потому что толком не было и вещей, то есть причин для беспорядка. Но несколько бутылок Мирон всё же отыскал и сложил в отдельный пакет. Слава, нарезавший в это время интересные бутерброды из всего, что имелось в холодильнике и того, что они взяли в магазине, только покачал головой.       — А ты почему не празднуешь? — спросил у него Мирон, доставая из кухонного шкафчика фужеры.       — Да не с кем. Один друг на родину уехал, другой с девушкой празднует. Мать в другом городе, к ней сестра поехала, а мне на работу послезавтра утром, почти завтра ночью. Никаким идти не хочу, да и Новый год не такой уж у нас и важный праздник. Отец так и вовсе на другом свете. Кстати, из-за того, что пил много, так что ты, Мирон…       Слава пригрозил ему пальцем, на что Мирон только закатил глаза, но с улыбкой закивал.       — У меня просто сложный период, — попробовал оправдаться он. — Я с женой развёлся, а к людям я очень привязываюсь. Может, звучит и жалко, но всё же.       — Из-за чего расстались? — мягко поинтересовался Слава. Мирон неопределённо мотнул головой, так что Слава подумал, что ему не ответят, поэтому немного удивился от поступивших слов.       — У нас изначально не всё гладко было. Мы в Англию переехали, у меня там родители как раз, познакомились. Она им даже понравилась. Можно было подумать, что всё хорошо складывается, но как-то у нас всё не получалось. Слишком разные мы, не хотели друг друга принимать, пытались изменить. В общем, она изменила мне и мы, посовещавшись… поругавшись, если быть точнее, подали на развод. Я её всё же любил, да и привык к ней, поэтому всё это меня очень даже подкосило.       — Эх, жаль, — покачал головой Слава. Мирон на него непонимающе посмотрел. — Жаль, — пояснил Слава, — что ты это сейчас рассказал. Надо было под градус. И пошло бы легче, и я бы как-то участие в рассказе принял.       Мирон усмехнулся и кивнул.       — Ещё не поздно, — и громко поставил на стол бутылку вина. Предновогодняя ночь обещала пройти весело.              На утро Слава вором не оказался. Что уже было чем-то хорошим. Он остался всё таким же приятным человеком, только уже с похмельем. Три будильника он пропустил, зато подскочил на четвёртый, и осоловело заморгал. Огляделся, обнаружил себя на диване в смутно знакомой квартире.       Память о том, в какой, пришла к нему сразу. Потому что тогда он был трезв. Но почему заснул он здесь, а не отправился домой, было ему интересно и очень его волновало.       Мирон спал на небольшой кровати рядом с окном и старым компьютерным столом. На нём лежал ноутбук, который даже не был подключен к сети, судя по всему, не пользуясь большим спросом.       Утром они добили остатки прошлогоднего, а потом Слава пошёл домой: отмываться, отсыпаться, отзваниваться. После себя он оставил номер и невнятное описание дома, где он снимает жильё. По описанию получалось, что не особо далеко. Буквально в двух-трёх домах, даже дорогу переходить было не надо. Новое знакомство вселяло надежду.       Поход на работу Мирон решил отложить ещё на недельку, потому что устраиваться сразу же после праздника ему казалось дурным поступком. И он давал себе ещё время побездельничать да побухать. Последнее не нравилось не только его друзьям и родителям, но и самому его организму, если судить из того, как дурно он отходил после и как у него покалывала печень.       Со Славой он созвонился через дня два. Был он немного пьян, поэтому даже не подумал написать сообщение, а сразу позвонил. На время он не посмотрел, поэтому почувствовал себя виноватым, когда сонный Слава поднял трубку и сказал, что только пришёл с работы. Мирон извинялся, но по его голосу и манере речи его собеседник сразу понял уровень опьянения Мирона и, вздохнув, сказал, что всё в порядке, но он действительно хочет спать.       — Эх, жаль, да, прости, что разбудил, спи…       Слава вздохнул ещё раз и как-то особо лениво завёл посторонний разговор о Новом годе, о работе и выпивке. Минут через десять он почти неохотно, но всё же согласился подвалить и выпить, всё равно на завтра у него был выпавший по случаю выходной.       — Чего ты опять пьёшь? — спросил он спокойно, но и осуждающе, стоя на пороге и рассматривая лёгкую щетину на щеке Мирона. Мирон смотрел на него в ответ вдвойне виновато, пожимал плечами и как-то боялся заводить разговор. Он предложил ему пива и коньяка. Слава согласился только на пиво.       Мирон чувствовал себя последним скотом, рассматривая уставшее от ночной работы лицо Славы, его чёткие глаза, выделяющиеся из-за теней под глазами и даже над ними. Но всё же он эгоистично не мог отказать себе в чужой компании. Будучи по своей натуре интровертом, он всё же ненавидел одиночество, потому что оно его поглощало слишком болезненно. Ему нужен был какой-то человек рядом. Наверное, поэтому он и не хотел отпускать от себя Настю.       Слава это, может быть, и понимал, а может быть и нет. Он, уставший, сидел рядом и чуть ли не засыпая слушал, что говорил ему Мирон. А говорил он что-то про Англию, про учёбу, про прошлое и про зыбкость планов на будущее. Слава кивал, но Мирон думал, что тот уже наполовину спит. И всё же разговор порой он поддерживал своим мычанием, заставляя говорить и говорить дальше.              — Может, ты на работу устроишься? Знаешь, безделье побуждает к саморазрушению, — сказал Слава опять с порога. Сегодня он был выспавшийся, почти свежий. Пришёл он сразу с работы, за что Мирон был ему благодарен.       — Может, ты и прав.       — Может? — деланно удивился Слава, а потом покачал головой и прошёл на кухню. По квартире он ходил свободно, и это нравилось Мирону, потому что так было куда проще поддерживать разговор. Это словно давало какую-то свободу или создавало видимость того, что они вообще-то давние друзья. Но они и месяца знакомы не были.       В холодильнике было пусто, но рядом с ним стояла одна бутылка коньяка и одна водки. Слава оглядел их пренебрежительным взором и начал тормошить морозилку, говоря:       — В следующий раз вылью всё, что найду.       Он был простой, прямой и открытый. Это Мирона в нём и подкупало. Уже давным давно с ним никто так себя не вёл. Настя постоянно юлила, что-то скрывала, злилась на него, рычала. Родители практически не разговаривали или чего-то от него ждали. Либо внуков, либо развода. Дождавшись второго, они начали ждать чего-то ещё, что никак не ободряло. Друзья не знали, что сказать, пытались сглаживать углы, но большинство просто забило. «Твоя жизнь» — и Мирон был им за это благодарен. Жизнь и правда его.       Но Славу он звал сам, хотя при этом выглядел неважно, за квартирой не следил, и в общем претензию воспринял хоть и оскорбившись, но приняв. Мирон мог ему это позволить. За пару недель знакомства — мог.       Однако для Мирона стало шоком, когда Слава действительно вылил его коньяк. При нём, смотря то на него, то на льющуюся в раковину янтарную жидкость. Безбожно взял и вылил. Он больше. Не на много. В ширину они вообще практически одинаковые, но так Слава длиннее его на голову, поэтому Мирон прекрасно понимал, что в своём нетрезвом состоянии не сможет ему ничего противопоставить.       — Я тебя в прошлый раз предупреждал.       Мирон не хотел ему звонить ещё дня через два. По расчётам, которые он смутно произвёл в затуманенной голове, тот должен был прийти домой с ночной смены. Но он позвонил, скрепя сердцем. Бутылки спрятал под диван — они туда еле влезли, но всё же. Не хотелось, чтобы Слава их опять выливал.       — Я хочу спать, — сказал Слава только зайдя. — Так что ты сейчас тоже отправляешься спать. Где бутылки?       — Нету.       Слава молча смотрел на Мирона с минуту, подозрительно и неверяще. А потом покачал головой.       — Пиздишь.       Пиздел. Мирон пиздел, поэтому ему в глаза больше не смотрел; пошёл послушно и понурив голову на кровать. Чувствовал он себя ужасно. Маленький капризный ребёнок. Он всегда таким был, но сейчас из-за этого испытывал какой-то отдельный стыд и чувствовал слабость. Он укутался одеялом, наблюдая, как Слава ходит по квартире и что-то ищет. Он итак знал что, но… он не хотел, чтобы Слава опять выливал его запасы. Они ему… помогают.       — Это алкоголизм, Мирон, — раздражённо сказал Слава, подойдя к нему. Он хотел спать, поэтому агрессия чётко подчёркивалась недосыпом. — Куда ты их запрятал? Говори, я, блять, всё равно найду.       — Ложись спать, — пролепетал Мирон в ответ. Ему было совестно.       — Не скажешь? Ладно, тогда сейчас я всё же найду место, куда ты спрятал бутылки, а в следующий раз просто не приду, понял?       Сердце у Мирона больно стукнуло и сжалось. В глазах хоть и не возникло слёз, но стало более влажно. Этого нельзя было допустить. Опять оставаться в одиночестве не хотелось. Но саморазрушение проникло слишком глубоко в него. Он уже не мог остановиться. Продолжалось то, что было в Англии, — он не просыхал.       — Диван, — глухо ответил Мирон, дёрнув щекой и отвернулся, натягивая одеяло на лицо.       Через десять минут Слава сел рядом — Мирон почувствовал, как прогнулся матрас — и как-то по-странному тяжело вздохнул. Он погладил его по спине под натянутым одеялом.       — Когда ты прекратишь? Это не дело так пить…       Мирон слегка выглянул из своего кокона, подвинулся к нему ближе, но в глаза не посмотрел, даже косым взглядом не прошёлся по его лицу. Через время он почувствовал, как его тёплая большая ладонь с длинными ровными пальцами мягко и словно осторожно гладит его по голове. Мирон не воспринял этот жест каким-то откровенным, интимным. Он вспомнил, что несколько раз его так гладила Настя, ещё когда у него была не щетина на башке, а короткие, слегка кучерявые волосы. Сейчас и не ясно, какой у него цвет волос, но раньше он был горьким шоколадом.       Настя его тогда обволакивала в своей любви, создавала приятный кокон. С ней он строил планы на жизнь, ходил постоянно на работу, наслаждался не только алкоголем, но и фильмами, книгами, пейзажем за окном, худым плечом, морозом и капелькой, оставшейся на голом теле после душа. Запахами не спирта, а дешёвого шампуня, обычной травы, древних библиотечных и новых со станка книг. Он любил жизнь, он жил.       Приятные чувства. Ностальгия и слёзы на глазах. Сколько всего утеряно. Сколько всего загашено в спиртном. Сколько суицидальных мыслей провертелось в голове. И сколько времени уже прошло?       Со слезой в уголке глаза Мирон заснул, и снилось ему то что-то прекрасное, то что-то ужасное, то вообще ничего.       Слава сидел на кухне, он сразу вручил ему боржоми и таблетку от головы.       — Я не могу закрыть тебя дома, — сказал он серьёзно и как-то печально. — Но я могу забрать у тебя телефон, всю наличку и все карты. Купить тебе еды и порой заходить проверять тебя. Как думаешь, насколько это гуманно?       — Не надо, — сказал тихо Мирон, присаживаясь на соседний стул.       — Что не надо? — взвыл Слава. Голос его был надрывным, каким говорят в шаге от плача. — Что не надо, Мирон? Пить тебе не надо, вот что!       — Я брошу, — проникновенно сказал ему Мирон, но Слава только покачал головой.       — Так всегда. Сначала говоришь, что бросишь, потом через день опять пойдёшь брать.       — Не пойду, — опять же тихо и проникновенно возразил Мирон.       — Пойдёшь. Уже какой раз идёшь. Мирон, это уже месяц не прекращается. Даже больше. И у себя там в этой Англии ты тоже пил. Ты уже не можешь остановиться. Может, в наркологическую больницу поедешь? Таблетки попьёшь, закодируешься?       — Кодировка — самообман, — почти незаметно вставил Мирон, но Слава на это печально вздохнул и махнул рукой.       — Да. Кодировка помогает только наивным людям. Знаю. У меня отец пил, по себе знаю. Пил, так же как и ты. Много, постоянно. Прерываясь только на день, максимум неделю. И кодировка его не спасала, только деньги на ветер. Потому что если хочешь — пить будешь. Мирон, он умер. Умер как раз от алкоголя. Он ловил горячку. Белочку ловил. Он видел чертей и один раз, не знаю, как ему это удалось, выкинул из окна телевизор, — Слава рассказывал, смотря в столешницу. Ему было больно, это чувствовалось. Больно, когда близкие пьют. — И самое интересное, что нас с сестрой и матерью он же действительно любил. Он не был ни злым человеком, ни глупым. Картины прекрасные писал, сочинял иногда что-то интересное. Из дерева классные вещи делал. Но он пил. Он пил. Пил много. И он, блять, из-за этого, сука, умер. Он не дожил и до шестидесяти лет. Пятьдесят шесть. Несколько раз был в больницах. Сука, Мирон, ты этого добиваешься? Ты тоже хочешь жить в больницах и рано скончаться?       — Я брошу.       — И он это говорил! Каждый блядский раз говорил. И мы ему каждый, сука, раз верили. И знаешь что? Он умер пьяным. Сердце не выдержало. Печень еле работала. Даже если пятьдесят процентов печени не будет работать, то всё равно ещё можно было нормально жить. А он не мог. Она у него была вся убита.       — Слав… я брошу.       — Да! Конечно, бросишь. Бросишь, ты. Нихуя ты не бросишь, блять. Никто так легко не бросает. У него была семья, и он всё равно не бросил. Что у тебя? Одни накрученные проблемы и больше ничего. Ты опять будешь пить.       — Слав, я…       — Дай мне свои деньги. Или ключи. Я закрою тебя на верхний замок.       — Слав…       — Или не приду больше, и подыхай как хочешь, — выплюнул он. Смотрел строго, сердито… обеспокоенно и болезненно, с влажными красными глазами.       Мирон колебался… И, когда Слава встал из-за стола, подскочил вслед за ним, пробормотал «хорошо» и пошёл за своими вещами. Он выдал ему и все свои деньги, что было опрометчиво, и ключи от квартиры. Он правда не подумал о том, что отдавать ему все свои деньги — а они всё же как-то сохранились в достаточном количестве — опасно. Или не хотел об этом думать. Или ему по правде было всё равно. Телефон Слава ему оставил, а уходя закрыл, как и обещал, на верхний замок.       Через день пришёл. Выспавшийся, но не особо бодрый. Принёс еды, свежей воды простой и боржоми, и шаверму. Сделал чай с мёдом. Почистил ноутбук, чудом отыскав древнюю, но почти идеально подходящую отвёртку. Теперь он работал быстрее и не так громко шумел, и меньше нагревался. Пыли было много, Мирон заинтересованно наблюдал за чисткой с дивана, забравшись на него с ногами и с кружкой чая в порой дрожащих руках.       Потом Слава сказал, что его заставляют посмотреть Шерлока, какой-то сериал BBC. Поэтому включил первую серию, практически не интересуясь мнением Мирона. А Мирон хотел пить. Он чувствовал сухость во рту, которую всё же заглушал мёд, но буквально всем телом и желудком чувствовал, что хочет выпить. Нестерпимо хочет выпить.       — Слав, — сказал он тихо, когда Шерлок обследовал труп какой-то женщины. — Можешь…       — Что? — тот перевёл взгляд с экрана на Мирона.       — Можешь… одну, — он даже не успел толком промямлить, что одну, как Слава строго нахмурился и отвернулся обратно к сериалу.       — Нет.       — Всего одну… хотя бы рюмочку… Я одну и…       — Нет. Смотри кино.       Мирон не хмурился, но лицо у него было напряжённым и печальным. Взгляд утопал в столешнице пододвинутого столика, на котором стоял ноутбук. Он молчал, чувствовал изменившуюся атмосферу, но терпеть было почему-то сложнее с каждой минутой. Он резко и нелепо встал, прошёл куда-то метр, вернулся, пошёл на кухню. Не знал, зачем ходил, что хотел найти. Будто бы надеясь на чудо, стал проверять дверцы шкафчиков.       — Здесь ничего нет, — ровно сказал Слава, стоявший в дверном проёме, облокотившись об одну сторону рамы и без интереса наблюдая за попытками Мирона найти то, чего нет.       Мирон испугался. От неожиданности чужого голоса и вообще присутствия дрожь прошла по его телу. Он возрился на Славу чуть ли в неверие, но потом взгляд стал более жалобным.       — Одну и я…       — Нет. Ни одной, Мирон. Идём. Тебе сделать чай?       — Я не хочу чай. Ну пожалуйста, Слава, всего лишь бутылочку водочки. Маленькую. Ноль двадцать пять и я…       — Уже бутылочку? Я тебе всё равно ничего не куплю, иди в комнату.       — Это мои деньги, отдай их мне.       — Нет.       — Нельзя так резко прекращать пить! Надо постепенно. Я сегодня последний раз и…       — Нет, последний раз уже был, — Слава прошёл мимо Мирона к плите, проверил тыльной стороной ладони чайник, включил газ, полез в шкафчик за мёдом и заваркой. — Принеси кружку.       — Я пойду погуляю, — сказал Мирон едва раздражённо. Слава проводил его подозрительным взглядом. Телефон дал свой, а его отобрал, чтобы не было желания как-нибудь оплатить по карте что-то в магазине, но была возможность связи. Проверил на наличие бумажных денег или каких-то запрятанных карт, но такого не нашёл. Мирон чуть ли не оттолкнул от себя Славу, когда тот его обыскивал, выражая полную, а с тем и обидную, неприязнь. Слава это стерпел.              Мирон шатался сначала по холодным улицам, смотрел на где-то подтаявший снег. Уже темнело, но было всё ещё ярко. Возможно, часа четыре вечера. Один раз он встретил взглядом Дворового, но подойти к нему не решился, да и желания такового у него даже не возникло.       Ему было холодно и жарко, он буквально чувствовал ломку своего тела. Он хотел пить. Он уже не мог не пить.       На своей жизни ему приходилось бывать в разных ситуациях. Живя в не самом лучшем районе Англии во времена своей юности, он научился многим полезным для выживания вещам. Он научился быть ловким и незаметным.       Его состояние ему мешало, но однажды он обдолбался в стельку каким-то наркотиком и бежал от полицейских с ребятами, которых даже приблизительно уже не помнит. Юность у него была весёлая. Порой приходилось воровать, часто приходилось скрывать своё действительное состояние.       Поэтому магазин проблемой не оказался. Совесть только раз чиркнула где-то на периферии, но была подстрелена из ружья одним чётким выстрелом. Было подозрительно топтаться возле полок со спиртным, но возле кассы Мирон взял жвачку, а потом похлопал по карманам, пошарил по ним, а после артистично ударил себя по лбу. Небольшая бутылка водки была быстро запихнута под ремень.       Вышел из магазина Мирон не только с бутылкой, но и с жвачкой.       Пить на улице было холодно, неоткуда и даже опасно. В старой доброй Англии его за распитие в неположенных местах ловили, поэтому привычку осторожности в этом плане он уже выработал.       Но домой идти было нельзя. Там был Слава, и Мирон из-за этого злился.       Но была золотая середина — подъезд.       Надо было выпить весь пузырёк — он специально брал небольшой, зная, что большой будет сложнее спрятать и его с него разнесёт. Или его можно было спрятать в подъезде. Например… под газетами. В парадной под множеством ящичков для писем стояла картонная коробка, куда люди выкидывали ненужную макулатуру. Под неё можно было положить остаток, если такой будет.       Отлично, план был придуман. Мирон открыл бутылочку, пригубил. Пошла хорошо, обожгла горло и огнём прошлась по груди. Хорошо, хорошо пошла. Легче стало, отпустило. Вот уже можно и к Славе возвращаться. Уже всё лучше, жизнь прекрасна, он больше ни на кого не злится.       Ну, ещё одну, и Мирон пообещал себе пойти.       Выпил три глоточка. Осталось в пузырьке ещё чуть больше половины. Зазвонил телефон.       — Ты где?       — Я? Я сейчас домой иду. Скоро буду.       — Ты уже в подъезде? Хорошо, жду тебя.       Мирон жил всего-то на третьем этаже. Идти было не высоко. Понять, как Слава догадался про подъезд — он пока не мог. Закинул в рот жвачку, спрятал бутылочку под газеты и пошёл к себе.       Дверь оказалась открытой. Мирон вовремя вспомнил, что жвачку ему брать было неоткуда, поэтому успел её выплюнуть куда-то на пол. Попал рядом с чужим ковриком. Слава вышел с кухни. Мирон старался как можно более непринуждённо раздеваться, но понял, что где-то прокололся, когда Слава слишком уж пристально стал его рассматривать.       — Ну-ка дыхни, — сказал тот, подойдя.       — Да где я взял бы? — очень праведно изумился Мирон, но Слава только сильнее прищурился.       — Мята. От тебя пахнет мятой, а за ней я чётко чувствую спирт. Мирон, сука, где ты уже успел выпить? К кому ты ходил?       — Ни к кому я не ходил, — тягуче, расслабленно отозвался Мирон, сбрасывая с ног ботинки.       — Ты у кого-то деньги одолжил или что? Кто тебе налил?       — Да ни у кого я не одалживал и никто мне не наливал! У меня здесь даже близко друзей нет!       — Тогда как?       — Что как? Я в порядке. Эй, дай пройти, ну чего ты стоишь-то?.. — Мирон полуобиженно посмотрел на вставшего на его пути Славу.       — Ты, блять, пил.       — Да не пил, — возразил Мирон и ловко прошмыгнул мимо него, упав вскоре на диван. — Давай смотреть.       Слава стоял — Мирон это затылком чувствовал — и смотрел на него пытливо, злобно и расстроенно. Но, на удивление, говорить больше ничего не стал и даже не ушёл. А сел рядом и отжал погасший экран с паузы. Шерлок всё так же наклонялся над трупом какой-то девушки.       Серия закончилась. Шерлок остался жив, заимел прикольного друга в лице Ватсона, а Мирон решил, что надо бы ещё немного выпить. Как ему показалось в его искажённом пространстве, он очень умело обманул Славу, сказав ему, что пойдёт покурить. И пропустил тот факт, что тот даже не удивился и не остановил его, зная, что у Мирона нет ни сигареты, ни зажигалки, и вообще для курения есть окно.              Сделав несколько глотков, Мирон непроизвольно довольно вздохнул, утёр губы указательным пальцем, слегка облизавшись, спрятал пузырёк обратно под газеты, обернулся и в шоке остановился, увидев стоявшего, упирающегося в стенку плечом Славу. Тот наблюдал за ним молча, с укором и серым интересом.       — Ты не куришь, — сказал Слава негромко. — И у тебя в кармане куртки осталась жвачка, — пояснил он устало и так же спросил: — Откуда у тебя это?       — Что это? — непонимающе спросил Мирон.       — Прекрати разыгрывать спектакль, — рявкнул Слава, сжав в конце челюсть. Его скулы заострились, взгляд тоже стал острым, режущим.       — Я… Да нигде не брал… Это было…       Слава безэмоционально на него посмотрел, прошёл мимо, ничего не сказав, достал пузырёк и пошёл к железной двери.       — Пойдём, — сказал он Мирону. Тот, ничего не понимая, пошёл следом.       Слава вылил остатки при нём, на его глазах жидкость капала в белый снег. Пузырёк полетел в зелёное уличное небольшое металлическое ведро.       — Слава…       Слава только помахал ладонью, держа её пальцами вниз, словно прогоняя. Мирон толком не понял этот жест, но как-то интуитивно понурил голову и обратно вошёл в парадную.       — Я больше не буду, Слав… Это был последний.       Слава ничего не ответил. Он шёл за Мироном следом, зашёл за ним в квартиру, закрыл дверь на верхний замок, ключи положил в карман своих джинс. Сделал чай, заново подогрев чайник, но ни слова не сказал.       Наконец, спустя минут пятнадцать молчания, они сели на диван, каждый со своим чаем, но ноутбук Слава не включил.       — Теперь говори. Правду, Мирон. Я хочу услышать правду. Где ты взял водку?       Мирон слегка надулся, упёр взгляд в изящно выгибающийся пар, идущий из чашки. Тот извивался и исчезал. Растворялся, сливался. Молчание затягивалось.       — Мирон, ответь мне… пожалуйста. Откуда? Где ты взял спиртное? Я же не многого прошу… Ты сам говорил, что больше пить не будешь. Не будешь ведь, да? — почти мягко спросил он. Мирон, чуть помедлив, кивнул. Он чувствовал, что Слава решил идти в обход, подбирая верные слова, не набрасываясь. Он не знал, что лучше. Это казалось пыткой, издевательством. Так даже просыпалась совесть. — Хорошо. Хорошо, я тебе верю. Но всё же, можешь, пожалуйста, мне сказать, где ты раздобыл бутылку водки?       Мирон вздохнул. Кайф от водки всё ещё ощущался, но уже не так ярко. Хотелось ещё. Это удручало.       — В магазине, — коротко всё же ответил он.       — В магазине… И откуда у тебя на это деньги? — Слава подбирался слишком медленно. Слишком гладко, почти ощутимо нежно. Проскальзывал тихонько в танце к нужному партнёру, одаривая крошечным мигом других. Вальсировал он хорошо.       — Не было… Я… — Мирон сжал губы, потом помотал головой. Он ощущал себя ребёнком как-никогда сильно. Он почти ненавидел, когда его кто-то отчитывал. Особенно, что касается его жизни, когда он уже давно не пиздюк, а достигший совершеннолетия дебил. — Я украл.       Слава смотрел на него, наверное, не мигая. Это пугало. Но Мирон решил, что выдержит этот допрос. И вдруг очень сильно ощутил недобитую совесть, когда поймал очень осуждающий взгляд. Сердце превратилось в канарейку и старалось всячески вырваться из клетки. Не получалось. У неё не получалось. А у Мирона не получалось бросить пить.       Терпеть такой взгляд долго он не мог. Потянулся к обжигающему чаю, отпил. Сладко. Почти начал трезветь. Захотелось поговорить. Слава пока молчал, видимо не зная, что именно надо было сказать. Видимо, даже не понимая, как надо отреагировать.       — Я порой воровал… Знаешь, в детстве, во времена пубертата, у меня был очень… очень-очень взбалмошный характер. Я постоянно хотел влипнуть в какую-нить херь. Связывался с ужасающей компанией. Бывало и от полиции бегал. По разным причинам. В сизо, когда постарше стал, тоже бывал. И воровать в то время недурно научился. Навык не забывается, руки помнят. Мне одиноко тогда было, хотел внимания, а внимание мне было получить сложно, потому что семья была бедной, а внешне я еврей. К тому же русский. Такое себе сочетание. Так что приходилось хоть как-то вливаться в обстановку. Адаптироваться. Потом уже катился по инерции. Порой брался за голову. Ну… ты просто так не смотри… Я правда не впервой. Я очень даже не святой человек. И в драках часто участвовал. Не всегда удачно правда. Низкий. Но отпинать всё же мог. Вечная проблема и сплошное разочарование родителям.       — А наркотики? — глухо спросил Слава.       Мирон поёжился, не ожидав скорой ответной реакции, особенно вопроса. Он даже надеялся что тот его не слушал. Но он слушал. От этого было и тепло, и больно, и в глазах щипало.       — Было дело. До тяжёлых не доходило. Колёса, спиды, травка — усмехнулся. — Один раз вывернуло в метро. Тогда решил завязать. Тогда даже с курением завязал. Не особо удачно, но потом… Настю встретил, а она не любила табак. У неё на него чуть ли не аллергия была. Отучила.       — А пить не отучила…       — Да ну… Я ж при ней нет… Мы вместе порой вечером собирались, нормально выпивали… я в такие запои не входил.       — Понятно, — отстранённо сказал Слава. Мирон посмотрел на него виновато, слегка отводя в сторону едва надутые губы.       — Прости… Я правда больше не буду.       Слава на это никак не отреагировал, даже не ощетинился, как обычно. Проигнорировал.       — Посмотрим ещё серию? — предложил Мирон, стараясь не выглядеть жалко и надеясь, что Слава от него сейчас не уйдёт. Оставаться одному стало бы невыносимой мукой. Он бы… Он бы полез в петлю.       — Хорошо… — так же отстранённо, как до этого, сказал Слава. Кивнул на чай. — Пей. Остынет.       Не ушёл. Они посмотрели ещё одну серию. Она была вполне себе интересной, даже немного отвлекла от всего, что произошло. Мирон почти забил на бешеное желание выпить. Почти. Он порой странно дёргался, раза два или три порывался встать. Слава это замечал, но молчал. Смотрел тяжело, да и только. Потом сделал ещё один чай. Уходя, сказал, что завтра будет занят, поэтому не придёт. Закрыл на верхний замок.       Мирон часа в три ночи решил пойти за чем-то алкогольным. Его тянуло. Очень тянуло. Он уже надел куртку и ботинки, подёргал ручку двери и сжал челюсти. Конечно, та была закрыта. Открыть было нельзя. А может и можно было бы. Когда-то он пытался взламывать замки. Один раз даже получилось, но это было очень давно и всего один раз. Сейчас не получилось бы точно.       Потом он посмотрел на время и понял, что магазины вообще не работают. Разделся. Пошёл спать, но вместо этого бродил по квартире. В пять утра затеял уборку. Бросил на половине. Лёг спать. Беспокойно проспал часа три. Проснулся разбитый.       Окно он мыл около часа. Оно было чистым, но он всё равно его оттирал. Завидев небольшое пятнышко развода сразу же мыл заново, тёр. Салфетками, полотенцами, даже газету нашёл и тёр ею. Так он отмыл кухонное окно. Другое так и осталось относительно чистым, хотя тоже нуждающимся в мало-мальской чистке.       К полудню заснул на два часа. Проснулся более собранный, но с ещё большим желанием выпить. Попробовал взломать собственную дверь. Ничего не вышло. Побродил по квартире. Набрал Славу и сразу же сбросил вызов, не успел пойти даже первый гудок. Побродил ещё. Посмотрел на еду в холодильнике. Она была. А спиртного не было точно так же, как и аппетита.       Вечером он лежал на кровати и пялил в потолок. Скачал несколько игр на телефон. Так прошло ещё три часа. Два часа ушло на одноклассники, вк. Зашёл на почту. Вышел, увидев количество писем. Зашёл в ютуб. Выкинул час.       В одиннадцать позвонил Слава, поинтересовался самочувствием. Сказал, что заглянет завтра, но не надолго. Сказал про завал на работе, пожелал всего наилучшего, посоветовал хоть немного поесть и бросил трубку.       Мирон чуть не сказал ему «возьми, когда придёшь в следующий раз, 0,25», но вовремя заткнулся. Обещал. Обещал и себе, и ему не пить.       Прошёл месяц с небольшим с их знакомства. Мирон не знал почему Слава до сих пор с ним возился, но был этому рад и никак не хотел от этого отказываться. За неимением других людей поблизости он очень прикипел к нему. Особенно с его врождённой способностью сильно привязываться к людям. Настоящее проклятье.       Яичница, которую Мирон всё же приготовил, осталась наполовину недоеденной, хотя состояла всего лишь из двух яиц. Раньше он мог спокойно умять четыре с колбасой или беконом.       На следующий день пришёл Слава. Критичным взглядом оглядел Мирона. Тот знал, что выглядел плохо, но ничего не мог с этим поделать.       — Душ. Партийное занятие тебе — привести себя в порядок. Эту одежду в стирку, себя помыть, лучше в ванной, а не в душе, могу купить что-то. Пока что время есть. Соль для ванны. И пенку, если хочешь. Бальзам там какой-нибудь. Щетину сбрей. И выспись нормально. Молочка на ночь, если спится плохо. Могу спросить у знакомого врача какие таблетки для сна можно без рецепта попить. Или можешь выбрать день, пойдём ко врачу.       Слава готовил. Когда он готовил, то либо молчал, либо говорил и говорил. Чего-то среднего ему было не дано. Мирон на еду смотрел чуть ли ни с неприязнью. Есть всё так же не хотел, но под бдительным взором Славы всё же съел.       В тот же день в ванной у него появились какие-то масла: с бергамотом, чайной розой, лавандой. Пена для ванны, соль для ванны. Хотя Мирон на это вроде бы не соглашался. Он не помнил. В шкафчике появились обновлённые бритвы — мысли про суицид мелькали где-то на заднем фоне — и средство после бритья к уже имеющемуся средству для бритья.       — Вечерочком примешь ванну. Можешь покапать немного — немного! — какого-нибудь масла. Его ещё хорошо в лампадку ставить, у меня так бабушка раньше делала. Но лампадки у тебя нет. Расслабься, успокойся. Отмокни. Утром не забудь покушать. Почитай что-нибудь, если не знаешь, чем заняться. Ты же филолог. В мире много книг, уверен, что ты ещё не все прочитал. Тааак, вроде всё…       Слава ушёл, оставив все эти указания, по привычке закрыв дверь на верхний замок. Мирон терпел. Он не хотел признаваться самому себе в том, что ждёт, когда Слава потеряет бдительность, когда поверит и… поверит. Сука, а от этого уже становилось больно, потому что над Славой так истязаться не хотелось. Он же помочь хочет…       Ванную Мирон набрал до краёв. Пены было очень много, она порой выпадала из ванной. Из трёх масел он выбрал лавандовое — оно показалось самым приятным на запах. Пять капель на всю ванну — сойдёт. Отмокал долго. Сперва просто лежал, втуплял, а потом действительно начал расслабляться. Поигрался с пенкой. Сделал себе волосы и длинную бороду. Захотел сделать селфи себя такого и отправить Славе, но телефон был в спальне, а идти за ним было жутко лень. Да и нужно ли Славе средь ночи получать такое селфи? Хотя, было бы весело. Но не было бы весело, если бы Мирон случайно утопил телефон. Так что идея с селфи отошла подальше.       Появилась идея, даже желание или… нет! Необходимость! Необходимость в жёлтой резиновой уточке. Такой у Мирона никогда не было, поэтому захотелось. И обязательно, что бы она пищала. Без неё было как-то не так. Господи, да как вообще можно купаться без жёлтой резиновой крякающей уточки?       Ванна действительно расслабила. Вышел в комнату, разомлённый, распаренный — хотя вода была к тому времени уже весьма холодной — Мирон где-то через часа три. Кожа вся сморщилась, была мягкой, невинной, очень чистой. Всё, что он трогал руками казалось чем-то странным, порой даже ужасным на ощупь.       Мирон не позвонил, а оставил сообщение, что без уточки купаться не комильфо. Слава ещё не спал, поэтому отправил смайлик и завязал небольшой разговор. В темноте полностью обновлённого и разнеженного после водных процедур Мирона сморил сон, и он всё же успел пожелать спокойной ночи своему собеседнику.       Было уже легче. Утром Мирон подогрел еду, побрился, огладил ёжик волос на голове, наконец поел и пошёл бездельничать. Повалялся, потом всё же дошёл до книги.       Слава так и не пришёл в этот день, а книга начиналась читать и бросалась с десяток раз, но всё же закладка переместилась на шестьдесят семь страниц. Вечером, проходя мимо холодильника, Мирон почувствовал боль в животе и понял, что надо хоть немного поесть. Приготовил скудную яичницу, посолил и поперчил, надеясь, что это придаст еде аппетит. Съел треть, пошёл спать.       — Пойдём погуляем, — сказал Мирон, когда Слава появился в дверях. Тот, удивлённый предложением с порога, нахмурился, а потом с минуту недоверчиво смотрел. Может и не минуту, а всего половину, но время порой сбоило. — Я никуда не убегу. Просто опостылело сидеть в этих четырёх стенах.       Слава поверил, входить даже не стал, лишь подождал, когда Мирон оденется и выйдет. Первые минут пятнадцать прогулки он смотрел за своим «заключённым» очень внимательно, даже излишне пристально, словно тот мог достать алкоголь прямо из куртки. Но потом всё же оттаял.       Мирону и правда было худо дома. Нечем заняться, хотя дела всегда можно было найти, и одиноко. Находиться одному порой было необходимо, но это был не тот случай. Если одно отбиралось — спиртное — то оно должно чем-либо заменяться. Например, хорошей компанией. Слава такой компанией и был, но был мало. А с другими говорить ему не хотелось.       Было где-то шесть вечера. Уже темно, так что горели фонари. Очень скупо падал снег, зато красиво при этом кружил. И практически не было ветра. Даже лёд на дороге немного подтаял под действием химикатов.       — Привет, Дворовый, — ласково поздоровался Слава и потрепал подошедшую собаку по голове. Большой и мохнатый хвост Дворового энергично ходил из стороны в сторону. Мирон настороженно и толком не отвечая за себя, сделал шаг назад, оставаясь в стороне. Большая, хоть и внешне добрая, собака не вызывала в нём доверия. Потому что пасть у собаки была не доброй, а состояла из ряда острых зубов, да и весила собака больше. Неравный противник.       Опасливость Мирона Слава не понимал, видимо, вообще. Он присел перед псом на корточки и начал заглаживать его морду и лапы, обещая купить ему покушать чего-нибудь вкусненького и по возможности забрать домой, если будет слишко холодно на улице. Дворовый, не прекращая махать хвостом, слушал эти речи и доверчиво льнул к гладившей руке, не выражая ровным счётом никакой опасности.       Но Мирон помнил, что это может быстро поменяться. Собака может ластиться, а через секунду уже вгрызаться тебе в плечо…       Он поморщился.       Его укусила дворовая собака, когда ему было семь с половиной лет. Это было не в этом дворе, а в его родном, где он жил с родителями. Сейчас квартира там продана, и Мирон этому даже рад, потому что находиться там не любил. Не только из-за случая собаки, но и вообще не нравилось ему там. Ни квартира, ни сам район. Собака та была не крупная, меньше этого Дворового, по размеру где-то бордер колли. Только неравномерно пушистая, шоколадного с белыми пятнами цвета. Она казалась доброй и была очень ласковой. А ещё она была самочкой и была беременной, поэтому причины у неё были. Мирон гладил её аккуратно и нежно. По мордочке, холке, между наполовину опущенных, как действительно у бордер колли — скорее всего мать или отец всё же были представителями этой породы, а может и более дальние родственники — и по спинке. Собака млела, мягко поскуливала и доверчиво ластилась, даже легла перед ним на спину, доверчиво открыв живот, поэтому Мирон подвоха не ждал. И было ему всего семь. Семь с половиной лет. Он погладил её по животу: мягко, без угрозы, но собака всё равно вдруг зарычала, вскочила и набросилась на него. Он пытался от неё отцепиться, поэтому бил ладонями по голове, надеясь так оглушить: работали чистые инстинкты. Ему было больно, хватка собаки усилилась.       Что было потом он не помнит. А собак с тех пор боится. Пару швов на руке и на всякий прививка от бешенства. Больше той собаки во дворе он не видел. И был этому рад.       Сейчас он думал, что ту собаку скорее всего отловили и усыпили, а может и вовсе постарались дог-хантеры. Поэтому детской радости не испытывал. Что бы там не случилось, но собака была собакой. Животное. Хоть и прирученное человеком. Та сука была хорошей и по правде ласковой, просто это лично Мирону не повезло. Он бы был рад, если бы она попала в какие-нибудь хорошие руки, но иллюзий не строил. Не то тогда было время.       — Не хочешь погладить? Он ласковый.       Ласковый… Мирон вздохнул и покачал головой.       — Ну и не надо, — фыркнул Слава и повернул голову обратно к Дворовому. — Скажи, что нам и так хорошо, да? Ты же хороший, хороший мальчик, — и всё трепал его между ушей. Картина была тёплой, но всё же не опасаться Мирон не мог.       — А сколько ему? — решил спросить он, может, для того, чтобы поддержать разговор. Слава охотно отозвался. Ему нравилось о нём говорить, было видно, что он любит этого пса.       — Ему пять лет. Я это хорошо помню, потому что он появился на Новый год пять лет назад. Я тогда с учёбы шёл, только переехал сюда как месяц. Это было, может, за день до Нового года. Иду вечером и вижу, что что-то шевелится. А там вот этот здоровый пёс. Только он тогда щенком был. Месяца два всего может. Даже без коробки. Не знаю, какая тварь его выкинула на холод, тем более под праздник… В общем, мне с животными было нельзя, но хозяйка бы не узнала, она вообще в другом районе живёт. Вот я и принёс его домой. Согрел. Оставить не мог. Хозяйка с соседкой одной хорошо общалась, та ей всё-всё докладывала. Так что я его немного подержал у себя, но часто выпускал на улицу. Объявления тогда писал, у друзей спрашивал. Но никому не нужна беспородная собака. А приюты наши ближайшие тогда переполнены были, там всех усыпляли. И держали в плохих условиях. И закон тогда хотели ввести какой-то… Мгм… не помню какой. Но в общем опасно было в приют его сдавать. Так и остался он у меня. Но хозяйка через месяц прознала и его на улицу выгнала, вооот… Так он и поселился в нашем дворе. Здесь дворничеха о нём тоже заботится, да и вообще все его знают.       Слава уже не сидел на корточках, а стоял, отряхиваясь. Погладил во время свой речи, нагнувшись, пару раз Дворового и выпрямился. Рассказ получился всё же скомканный, но тёплый и искренний. Некоторые моменты Слава рассказывал, словно клеща выдёргивал. Осторожно, морщась, но всё же делая. Например, про то, что не смог оставить его у себя и не сдал в приют. Было видно, что ему самому не нравилось это в своём поступке. Наверное, он просто сильно прикипел к собаке и не смог толком от него избавиться, поэтому эти моменты и были очень скомканными.       Мирон не осуждал. Его нет. А Настю да. Потому что пять лет назад, как раз-таки под Новый год, именно она принесла похожую на эту собаку, только тогда ещё щенка, домой. Вот только она не говорила, что оставила его на улице. Хотя… быть может она его и правда отнесла к метро, а там его взяли, но выкинули. Но почему-то верилось, что она его сама оставила на морозе. Ужасный поступок с её стороны.       — Знаешь, будь я более терпимым к собакам, я бы его взял к себе. Мне можно, я же не снимаю и не аллергик.       Слава посмотрел на него немного удивлённо, а потом грустно и скудно улыбнулся. Он не понимал, что часть вины, и его, Славиной, и Настиной, он забрал к себе. Всё же это он забраковал тогда щенка. Поэтому в чём-то, но и он виноват. Но говорить об этом не хотел. Пусть Слава воспринимает его слова как-то по-своему.       — Видишь, ни ты, ни я не можем ему помочь с кровлей. Ладно, пошли помогать с провизией, — сказал Слава, видимо стараясь поменять тему, но затем нахмурился и пождал губы. В его взгляде опять проскользнула недоверчивость и он уже не был так рад тому, что сменил тему. С одной болезненной, на другую ещё более…       Мирон поднял в поражённом жесте руки.       — Я обещаю от тебя не отходить и на вино-водочный отдел даже не смотреть.       Слава опять улыбнулся той грустной улыбкой, не поверив, но всё же кивнул.              Смотреть, он смотрел. Косился. Но постоянно уводил глаза в другую сторону. Мирон понимал, что сейчас совсем не надо было идти за соблазном. Надо было держаться. У него даже почти получилось выйти из запоя. По крайней мере он был трезв, не пил несколько дней и не пытался сейчас обмануть Славу и купить — или украсть — себе бутылочку чего-нибудь. А это уже было прогрессом.       — Тебе надо устроиться на работу, — сказал Слава, разглядывая полки с собачьим кормом. Дешёвый влажный корм в пакетиках ему не нравился, он на него поджимал губы. На дорогой так же. С сухим происходила та же картина.       Мирон не был мажором, но деньги имел. Хоть и были они сейчас у Славы. Поэтому в корзинку бросил нормальный корм, за приличную сумму.       — Надо. Знаю. Так, и этот бери.       — Он дорогой.       — Я оплачу.       — Откуда у тебя столько денег?       — Я еврей, — оскалился Мирон, а потом просто широко улыбнулся, на скептичное выражение Славиного лица. — Ладно, ладно. Я просто в Англии на хорошей работе был, Настя тоже. Мы не бедствовали и особо не тратились, поэтому в запасах приличная сумма.       — Но не бесконечная.       — Знаю-ю… Кла-ди в корзинку, и поехали на кассу.       — Я бы ему мяска купил, — поделился Слава, когда они стояли на кассе. — Но так его ему не дашь, готовить надо.       — Пойдём в пиццерию, — сказал вдруг Мирон.              Уже началась вторая неделя подобного режима. Мирон не знал, что это за курс лечения, но закрытая дверь начинала его подбешивать. Закрытая дверь и одиночество, хотя Слава часто был на связи и охотно поддерживал переписку.       И всё же это было не дело. Нельзя было так держать человека!       Но также он понимал, что, выйди на улицу, он пойдёт в магазин.       Может не сразу.       Может даже день пройдёт.       А может и три продержится.       Но всё же наступит тот час, когда он выйдет и пойдёт в магазин в один знакомый и любимый ему отдел.       Слава сказал, что отдаст ключи и деньги Мирону, лишь когда тот найдёт себе работу. Ничего толком и не оставалось, кроме как бездельничать и обдумывать перспективу безработицы. Работа, как якорь и способ к нормальной жизни, была нужна. Деньги в жизни не главные, с ними не легче, с ними просто открываются разные возможности.       К тому же можно было устроиться на работу, получить ключи и выпить по окончании первого рабочего дня. Ну, мини-праздник, все дела…       Не хотелось быть причиной грусти и осуждения в Славиных глазах, поэтому Мирон обещал себе сперва научиться жить без алкоголя, а потом уже устроиться на работу, зная, что с ним ничего не случится. Что он выдержит. Ну есть же у него сила воли, в конце-то концов?       Слава в один день принёс безалкогольное пиво, и Мирон тогда понял, что силы воли у него нихуя. Краш-тест был завален. Пиво кончилось быстро, а практически нулевое содержание этилового спирта раздражало нёба. Это можно было назвать какой-то второй ломкой.       Зато так Слава начал приучать его к дозированному питью. Он приходил, что-то готовил и о чём-то говорил. Они что-то обсуждали, потом включали ноутбук, садились кушать и открывали себе баночку пива.       За «Шерлоком» пошла «Игра престолов». Мысли про алкоголь больше не казались такими навязчивыми и даже стали казаться глупыми. Ну, камон, Мирон. Ну что ты делаешь. Это порядок разве? Хуйня какая-то.       Он понял, что уже переболел Настей, что его больше ничего не вынуждает пить. Что ему всё же можно расслабиться вечером с пивом, как и раньше. Что у него есть компания. У него всё хорошо, он не видел смысла пить. Зависимость начала отступать. Через неделю он устроился на работу и получил обратно себе ключи и деньги.       Работа была хорошей. СЕО, менеджмент. Постоянные связи с разными людьми, общение, музыка и тексты. Приходилось вести соцсети, что-то проверять, сравнивать и организовывать. Он подобным занимался в Англии — продвижение артистов это то, на чём он преуспел. Процент ему отходил хороший, а устроился он быстро, потому что его знали. Ну и связи ещё с прошлой работы. К тому же он весьма скоро себя оправдал. Впал обратно в жизнь.       Слава был этим доволен.       На первую зарплату Мирон взял того за руку и повёл в магазин, где остановился возле мясной лавки и просто сказал: «выбирай». Несколько кг мяса должны были пойти Дворовому, ну и немного самому Мирону. Слава пообещал приготовить ему какой-то хороший супчик.       — Давай вина возьмём.       — Мирон.       — На двоих. Одно. И всё. Я не буду много. Я отошёл.       Слава ему не поверил, печально вздохнул и махнул рукой. А потом пошёл за остальными продуктами, всё же суп он намеревался приготовить этим же днём. К продуктам он относился очень бережно. Много не набирал, старался всё использовать. Не расточительствовал, и не ждал, пока что-то там испорится. Мирон был рад, что у него было это умение, потому что сам им не обладал. Обычно, когда он брал что-то, то брал много. Распихивал еду по всему холодильнику и порой вытаскивал что-то перекусить. Готовил он не особо хорошо, поэтому обходился простыми блюдами и заморозками. И вредной едой. Раньше у него всегда лежали разные консервы. Тушёнка, килька в томатном соусе, ветчина, горошек. Много сыра и колбасы. И многое в итоге портилось и выкидывалось. Сейчас такого не было. Его холодильник всегда содержал только то, что он бы съел сегодня-завтра, а потом нужно было идти в магазин. Исключением были только яйца. И то, он их раньше брал по два, а то и три десятка, а Слава только один.       — Ну и что, что акция? Нет, акция это хорошо, но это не значит, что надо брать, брать, брать! Мирон, положи это, ты это есть не будешь.       — Наверное… О, там кофе…       — Как у тебя деньги оставались, я вот серьёзно не понимаю. У тебя есть дома банка кофе, и ты его не так часто пьёшь. Пошли на кассу.       — Подожди. Вино, — рассеянно отозвался Мирон, чуть виновато. Слава остановился и едва нахмурился, всё же давая понять, что информация ему не нравится. Но ничего не сказал, просто пошёл на кассу.       Мирон подоспел, когда Слава уже пробивал товар. Поставил одну хорошую бутылочку вина и ведёрочко мороженого.       — Мороженое? Зимой? Горло простудишь.       — Мы же дома…       — И оно дорогое, — брови Славы поползли навстречу друг другу. Нельзя же столько хмурится, морщины рано появятся.       — Ты на цену не смотри. Хочу мороженого, а дома тепло.       Продавщица как-то странно на них покосилась, спросила, вместе ли пробивать. Чек вышел приличный, но на него Мирон не посмотрел, даже на кассе оставил, но Слава его всё же забрал себе, поэтому по пути Мирон слушал про мороженое за шестьсот рублей, что было огромным беспределом за такой небольшой бочонок.       — Оно вкусное, — попробовал оправдаться он. — Настя всегда такое покупала. Только она клубничное больше любила, а мне шоколадное нравилось.       Воспоминать о Насте не хотелось, потому что ничего приятного вслед воспоминаниям не приходило. Переболел, но ещё не до конца выздоровел. Они были слишком долго вместе, целых шесть с чем-то лет, поэтому так просто это не… вылечить.       — Что смотреть будем? — присмирел Слава. Он убрал чек в карман и попытался взять одну из сумок себе, но Мирон их увёл в сторону, не дав забрать.       — Не знаю. Выбери какое-нибудь кино. От сериалов я уже устал.       — Не знаю, что мы можем посмотреть, — признался Слава. — Моя фантазия сегодня совершенно не работает.       — Моя тоже. Ну, разберёмся. Можно вбить топ фильмов или фильмы, обязательные к просмотру, и из них что-то выбрать. Мстители новые, кстати, вышли.       — Не фанат Марвел.       — И я. Ну ничего, что-нибудь да выберем. С Настей я смотрел фильмы, что она включала, а с друзьями зачастую дичь какую-то. Футбол, хотя не фанат. Кхм… помню в детстве порнушку собрались смотреть. Неловко было, но забавно.       — Почему неловко? — осторожно поинтересовался Слава.       — Ну. Пиздюк был. Хотя не… Как сказать. Семнадцать лет, почти восемнадцать. Формально, мы взрослыми парнями уже были. Не знаю вообще, из-за чего смотреть начали. По приколу, наверное. И это странно было. Ни подрочить перед другими, ни ещё чего-то. Тупо сидели и смотрели, как какой-то парень тёлку драл. А когда в кадре мужик особо сильно мелькал и хуем своим размахивал, то мы все с экранов глаза уводили. Типа, не смотрим. Незя.       — Почему?       Мирон приподнял брови и легко оскалился.       — Ну как, не пидоры же на мужиков голых смотреть. Одна неловкость в общем была. Зато потом нажралить получше, смотрели уже как обычное кино, а потом кино и включили. Порнуха не то, что в компании хорошо заходит.       Слава как-то странно хмыкнул.       — Пидором становишься, если на голого мужика смотришь? — спросил он ехидно, но как-то уязвлённо что ли. Мирон даже удивился подобной реакции.       — Ну, да нет, это. Эхм… Неужели у тебя такого не было? Ну, что видишь что-то и думаешь сразу о чём-то странном, ну, плохом.       — То есть пидорство — это плохо? — сдержанно поинтересовался Слава.       — Да я… не об этом. Я ж в Европе вырос, в Англии. Там толерантность активно форсится, поэтому понимаю, что бывает и такое. Ну, не плохо это, просто. Ну ты же не хочешь быть кем-то таким в чужих глазах… Не по-поцански тогда это было. А ты чего так реагируешь странно? Насколько я помню в России с этим ещё сложнее было. Ну, что это плохо и всякое такое.       — Как я реагирую? Нормально всё. Под ноги смотри, сегодня скользко, — тему он закрыл этими словами.       Мирон его, честно, не понял. Вроде бы и не сказал ничего такого, но Слава явно немного обиделся, хоть старался этого и не показать. Какие-то определённые мысли родиться в голове не успели, потому что Слава увидел Дворового и сразу же пошёл к нему.              Суп оказался очень вкусным, но перед этим Мирону пришлось посидеть и вспомнить, каково чистить картошку и шкрябать морковку на тёрке. Словно в детство вернулся. Его безбожно эксплуатировали! Однако ему же приготовили супчик, поэтому он и не возмущался. А чему возмущаться? Слава тут его от пьянки спасает, жратву готовит, а он что, неблагодарный? Не, он нос свой воротить не будет. Добро и помощь он умеет и принимать, и ценить. И отдавать обратно. Раскидываться друзьями он не привык.       Один из артистов захотел снять клип с прямой отслыкой к фильму Большой Лебовски. Он написал это в конфе, поинтересовавшись насколько это будет прикольно, актуально и выполнимо. Начался рабочий срач, из которого вычленялось, что это возможно, осуществимо в ближайшую неделю, странно сочетается с треком, туда можно отлично интегрировать рекламу, и вообще это неплохая идея. Мирон от себя написал, что идея очень даже хорошая. Рассказал об этом Славе, когда обьяснял, почему хочет посмотреть фильм «Большой Лебовски». Слава его, оказывается, вообще не смотрел.       — «Блять, и ты приволок шпица на боулинг?»       — «Что значит приволок на боулинг? Я его в кеды не обуваю, пиво ему хуй налью, и вместо тебя он нихуя играть не будет».       Слава хватается ладонью за рот и опускается лбом на стол. Мирон кладёт ложку в мороженое и нажимает на паузу, давая Славе немного отойти.       — Господи, это шедевр! — воскликивает он через пару секунд. — Сука, только начало фильма, а уже гениально. Тупо, конечно, но, блять.       — В этом и прикол, — довольно говорит Мирон, радуясь верному выбору фильма.       — Да, я понимаю, — Слава выпрямляется. На его губах до сих пор сияет мятая улыбка. — О, дай мороженого.       Мирон протягивает ему свою ложку, а Слава как-то странно на неё смотрит и поднимает немного брови.       — Не брезгуешь? — спрашивает, но всё же черпает себе ложку.       — Не, с чего бы? Или ты болеешь чем-то? — Мирон наигранно испуганно округляет глаза. Слава весело улыбается с ложкой во рту.       — Мгмм, недурно.       — «Недурно», — фыркает Мирон.       — Ну ладно, ладно. Вкусно. Но не шестьсот рублей!       — Здесь натуральное молоко!       — И натуральный ароматизатор шоколада!       — Ой, да иди ты, — Мирон пихает Славу по ноге своей. Тот опять как-то странно, уже какой раз за день, на него смотрит, возвращает ложку и задорно отжимает с паузы фильм.       — Вот простынешь, и я тебя лечить не буду.       — Ну-ну.              Работа шла полным ходом. Слава часто приходил в гости, и Мирон не понимал вообще, приходит ли он к нему или просто поготовить. Видимо он до сих пор переживал или просто продолжал это делать по инерции. Мирон не сопротивлялся, ему нравилось делить с кем-то быт, хотя бы чисто из привычки, после жизни с Настей. Да и это стало чем-то таким обыденным, уже чуть ли ни необходимым. Вечно так быть не могло, поэтому Мирон просто наслаждался этими отголосками своей «болезни».       Тот этап жизни он так и окрестил. Болезнь. Которую он вылечил, оставил в прошлом. Пора было подумать о настоящем. Например, найти себе девушку. От этой мысли было и тяжело, и горько на душе, но в то же время и приятно. В том плане, что ему нужен был человек, за которого он зацепится, после которого жизнь станет более полноценной, хотя она и сейчас Мирона устраивала.       — Слав, а почему у тебя нет девушки?       Мирон крутил в руках бокал вина. Этот был уже вторым. Он стоял по середине комнаты, не зная точно куда ему пойти. Может сесть рядом со Славой на диван, а может к окну. От вина он уже немного разомлел, перетёк в состояние философа. В таком состоянии даже выбор между диваном и подоконником становился очень сложным.       — Я к тому, что ты очень хороший парень. Хозяйственный. Миловидный такой. А девушки нет.       — Нет и нет, — буркнул Слава в ответ, упав удобнее на диван, впресовываясь в его спинку. Вопрос его задел. Мирон понял, что на личном фронте у того глухо. Покачал головой.       — Могу тебя познакомить с кем-то. У меня на работе много милых девушек.       — Не надо, — почти раздражённо ответил ему Слава, что вызвало у Мирона лёгкое недоумение.       — Как знаешь, я не навязываюсь. Просто возраст у тебя как раз для отношений, но если ты не хочешь, — Мирон пожал плечами и пригубил вино. Слава на него посмотрел как-то странно, немного горько. Может, в отношения он хотел, но стеснялся? Или просто все как-то не складывались. В любом случае, если он не хотел, то ладно. Мирон насильно лезть в это дело не будет. — Что сегодня будем смотреть? — решил сменить он тему.       Слава немного расслабился, безликим взглядом окинул открытый, но потухший ноутбук. А потом сощурился и пожевал нижнюю губу, явно что-то надумав.       — Мне одна девушка с работы посоветовала кино, но она так и не объяснила почему. Боюсь, что какая-то скукота, но в принципе можем глянуть.       — Она тебе нравится?       — Кто? — изумился Слава.       — Девушка с работы.       — Нет, — уже нахмурившись ответил тот. — С чего ты взял?       Мирон пожал плечами.       — Просто спросил. Давай посмотрим. Как называется?       — «Жизнь Адель». Французский, как я понял.       Кино казалось сначала скучным, заурядным, но потом пошёл какой-то странный движ. Плавненько, но это переросло во что-то… странное. Мирон с приподнятыми бровями смотрел, как какая-то юная девушка себе мастурбирует. Слава на этом моменте отвёл глаза, видимо, стесняясь. Надо было выключать это нечто, но алкоголь в теле как-то морил и сковывал. Поэтому они смотрели. Это, наверное, первый фильм, который они смотрели в неловком молчании. Весь воздух стал одним сплошным неловким молчанием и пригвоздил их к дивану.       А потом киношка превратилась в не просто странную, а очень странную, потому что такого Мирон ещё не смотрел. Там пошла любовная линия, проросла очаровательно голубой розочкой, ветвясь, распуская шипы и нежные листочки, ибо любовь была среди девушек. То есть лесбийской.       — Интересное кино она тебе посоветовала.       Слава ничего не ответил, он как-то странно смотрел в экран. Может быть ему такое нравилось, хотя по большей части этот фильм был девчачий. В смысле нежный какой-то… И подростковый. Мирон такое уже давно переболел. Скоро тридцатник будет, это уже далеко от пятнадцати-семнадцати. А фильм был на подобную аудиторию.       Так Мирон думал до тех пор, пока главная героиня и девушка, которая нравилась первой, не переспали. В том смысле, что это можно было отнести уже к нормальному порнофильму. Мирон повысил возрастную категорию с семнадцати до двадцати трёх. Но картинки были интересные, у него даже немного загудело в брюках, но не встало, потому что не его это праздник жизни, да и не при Славе же дрочить. Поэтому даже хорошо, что не встало. Тут была именно красивая картинка. И Мирон её даже по достоинству оценил.       — Не удивлюсь, если твоя подружка фемка. Или она хотела тебе легонько намекнуть, что не по мальчикам.       — Феминистка, — поправил Слава, прокашлявшись. Он как-то уже вовсю зарделся от этого фильма, но всё равно продолжал упрямо его смотреть. Мирон бы включил чего-нибудь другое, хоть футбол, хоть Марвел, даже несмотря на то, что они оба не были фанатами этих дисциплин. — Вообще да. Она активная феминистка, борется за права животных, не ест мяса, хотела даже сделать полноценный переход на диету без молока, яиц, рыбы и так далее. Даже мёд вроде нельзя. Но пока что она нестрогий вегетерианец. И вроде бисексуалка, но я точно не уверен.       — Интересная бабень, ничего не скажешь, — кивнул Мирон. — Она тебе точно не нравится?       Слава посмотрел на него как-то грустно и немного по-волчьи, открыл рот, но потом сильно поджал губы, ничего не сказав, и помотал головой.       — Нет.       Мирон решил, что всё же там что-то было между ними, потому что реакция была какой-то странной, но решил промолчать. Нет, так нет. Он лезть не будет, к тому же они ещё слишком мало знакомы.       — Кино будем досматривать? Я скучаю, — просьба прозвучала непосредственно, как ребёнок выпрашивает вкусняшку у родителей за хорошее дело. Но Мирон правда немного устал от этого… от этой драматургии. Вот сейчас они будут жить вместе, им будет хорошо, а потом она вдруг бац и изменит, например, с мужиком. Да, с мужиком. Та на неё накричит, оскорбится и они разойдутся, и бла, бла, бла. Ничего интересного же.       Слава так по всей видимости не считал, он одарил Мирона каким-то своеобразным взглядом, а потом посмотрел в телевизор.       — Учись смотреть высокое искусство, посмотри на эти переходы, а какая постельная сцена!       Мирон взвыл и упал лбом Славе на колени, наиграно плача и смеясь. Даже не заметил сперва, как тот напрягся. А потом отстранился и серьёзно посмотрел на него, пробуя прогнать остатки весёлых ноток. Что опять, блять, не так?       — Ты чего? Случилось что? Если тебе так нравится кино, я не против, посмотрим. Оно в целом прикольное и снято по правде не плохо. Всё хорошо? — последний вопрос звучал и как вопрос, и как утверждение. Мирон, по крайней мере, попытался это вложить в свой тон.       — Да всё в порядке, чего ты? — смутился Слава, уставившись в экран. Он почему-то избегал смотреть на Мирона и даже как-то закрылся что ли. Может, на пару дюймов дальше отодвинулся.       — Слав, ты странно себя ведёшь. У тебя точно ничего не случилось? Мы же друзья, да? Ты можешь мне рассказать?       Слава смотрел на него искоса, поджав губы, но смотрел. Мирон зрительного контакта не избегал. Он видел, что ещё немного и случится. Слава должен был расколоться вот буквально ещё немного. Надо просто смотреть и верно подбирать слова. Тонкая работа. Психология вещь вообще сложная и неоднозначная. Однако можно более менее понять, что рыбка на крючке. Что же ты скрываешь, Слав? Чего ж ты дёрганный такой, особенно в последнее время? Эти вопросы Мирон ему старается передать ментально, всего лишь глазами. Он прекрасно знает, какой силой обладает взгляд, особенно его большие глаза. Своей харизмой он старался пользоваться как можно чаще, поддерживая себя в форме, потому что ею он дорожил. Харизматичные люди строят этот мир. А остальные его поддерживают, кто-то, как учёные, дорабатывают. Политики проверяют на прочность.       Экран ноутбука погас. Слишком долгой была пауза. Слава поджал губы опять и упрямо мотнул головой.       — У меня всё хорошо, Мирон, — миролюбиво сказал он. И явно что-то скрывал за этими словами.       — Я тебе не верю, — Мирон решил действовать прямо, дожимать. Это порой помогало, а сейчас кажется верным методом.       — Почему? Нет, правда. У меня всё в порядке. Давай кино смотреть.       — Ты увиливаешь. Что ты скрываешь?       Слава нервно и раздражённо хмыкнул.       — Я не увиливаю, Мирон. Давай смотреть кино, или мне домой идти?       Мирон понял. Не получилось. Ну и ладно, с кем не бывает. Не дожал сейчас, так дожмёт потом. Хотя обидно, что Слава не доверяет ему. Что он такого может скрывать, что боится ему рассказывать? Между ними за этот месяц ведь столько событий было! В каком только нелепом и отвратительном виде Слава его не видел, ну и как можно после такого чего-то стесняться? Ну нельзя же так. Мирон даже обиделся.                     — Хочешь с друзьями тебя своими познакомлю? Мы сейчас в ресторанчик идём, зарплату обмывать. Свободен?       Мирон рад, что Слава позвонил сам. Он почему-то редко первый начинает писать или звонить. А ещё он рад перспективе увидеться с его знакомыми. Это много значит. Он ведь решил познакомить его со своими друзьями, а это золотого стоит.       — Да, с удовольствием. Ты скинешь адрес или ко мне подойдёшь?       — Мгм… — повисла пауза, во время которой, Мирон уверен, Слава с кем-то о чём-то перешёптывался. — Я к тебе. Ну, в смысле, кхе, иди к чёрту, я не тебе, а ты иди… Я короче скоро буду.       И повесил трубку. Нормас. Мирон улыбнулся и пошёл одеваться. Рабочий день у него плохо нормированный, порой могут вызвонить в любой самый неудобный момент и сказать подваливать, потому что надо. Но сегодня день обещал быть свободным.       Слава к нему пришёл меньше, чем через десять минут, из чего стало понятно, что шёл он от дома. Мирон в гостях у него никогда не был, хотя порой были порывы напроситься в гости и разведать там обстановочку, но знал, что именно столько минут идти между их домами.       — Ты красный.       — Там мороз, поэтому советую надеть потеплее курточку, — протянул Слава, мило улыбаясь и слегка щурясь. Мирон, когда с мороза домой заходил, тоже порой щурился, сам не зная почему.       — Мы ж в ресторан.       — Так до него ещё идти и потом, возможно, по улице погуляем. Как в древние студенческие времена.       — У-у-у… Да, я так тогда гулял… — Мирон помахал головой, а потом смущённо и немного пристыженно улыбнулся под Славиным скептично-осуждающим взглядом. — Да ладно тебе. Сам-то небось бухал на улицах и девушек у подъездов ночью тискал.       — Бухал. Надевай куртку потеплее.       — Ты ещё скажи шапку надеть.       — Кстати, неплохая идея. Снег обещали и ветер сильный…       — Ну, мааам!..                     Шапка кололась. Она была древней и из натуральной шерсти. Цветом блевотным, зеленоватым таким, но Славе понравилась, и он сказал её не снимать. Куртку Мирон оставил свою, но это был очень сложный бой, который был несколько раз на грани поражения. И всё же её он отвоевал. А когда Слава заметил шарф, то Мирон просто вытолкнул его из своей квартиры в спину и очень быстро закрыл дверь на замок, потому шарфов там было три, а за ними ещё и перчатки, а такого счастья не хотелось.       Сейчас он чувствовал себя вполне здорово, в том плане, что был полон сил на новые свершения и интуитивно свято верил, что никакая болячка его не возьмёт. Слава медиком не был, но пробовал его убеждать, что это так не работает и счастье ему от гриппа не поможет.       Старательно его игнорируя, Мирон бодренько вышагивал по снегу, который покрывал все дороги с невиданной скоростью. Зато под ним практически не было льда, что создавало хотя бы некоторую безопасность при ходьбе.       — Шапку надень обратно, — строго сказал Слава, когда Мирон, — ну только на секундочку! — снял оную с себя. Ну она реально кололась, а из-за этого чесалась башка.       — О, смотри, нам сюда?       — Дальше, и не уходи с темы. Тебе что, голову почесать?       Мирон фыркнул и сам почесал у себя за ухом, но всё же надел шапку обратно. И шёл бубнил что-то про излишне опекающих его людей. «Вот даже моя мать не так…». Хотя аргументированно можно было ответить, что его мать, родители в целом, забили болт на сына, скатывающегося в алкоголизм и даже сейчас на связь выходили не особо часто.       Наконец они пришли. Ресторанчик оказался небольшим, с огромными окнами вместо лицевых стен, так что видно было людей внутри. Приятный рыже-кофейный цвет радовал глаз. А ещё радовало, что народа не шлялось особенно много.       — Чёт вы долго, — сказал какой-то парень, сидящий у окна и ленивым взглядом водивший до этого по экрану телефона. Но Мирона он оглядел очень цепким, словно оценивающим взглядом, вызвав желание ощериться на него. С шоколадными волосами и глазами и своебразной короткой прямоугольной бородкой он казался, на удивление, опасным, нежели мягким или странным. Было что-то в его чертах лица или повадках.       Всего их было трое. Слава поочереди представил их Мирону. Шоколадный хищный мальчик оказался Ваней, остальные Миша и Андрей. Миша оставлял какое-то разрозненное ощущение. Был немного не алё, что ли. Плавал в своём мире и вообще казался нариком. А Андрей был ниже Славы, тучный мужчина с очень острым носом и хитрыми глазками, но почему-то в целом был собранным и казался самым адекватным. Мирон поставил на то, что Андрей киргиз. А в целом подвёл итог, что из их компании стал бы общаться только со Славой, потому что тот производил только приятное впечатление.       — Так вот она какая принцесса, — сказал Ваня, укладывая голову себе на согнутую в локте руку, уложенную на стол.       — Вань, харе, — осадил его Андрей, за что получил особо тёплый взгляд от Славы. Мирон не врубился, причём здесь принцесса, и вообще пока ещё плохо понимал, куда попал, ну да ладно. И не из такой жопы выбирались.       — Да что я? Слушай, Мирон, тебе как, Славка наш нравится? — Миша вроде бы пихнул его под столом, но растерявшийся Мирон на это внимания толком и не обратил.       — В каком смысле?       — Ну он парень хороший?       — Да, хороший, — настороженно ответил он. Слава под боком смотрел в окно, старательно отвернувшись ото всех. Сидел он возле окна, напротив него Ванька этот, а рядом с ним Миша, а с ним Андрей. — Я поэтому и понять не могу, почему у него девушки до сих пор нет.       Миша и Андрей украдкой посмотрели то на него, то на Славу, а потом вернулись к меню. Ваня же…       — Да балда потому что. Лопух в смысле. То нет никого, то подвернётся принцесса, а он ей ничего сказать не может.       Мирон немного нахмурился, сбиваясь резвой подачи Славиного друга, а сам Слава у окна вдохнул как-то странно и искоса глянул на друга.       — У тебя, как понимаю, на личном всё прекрасно. Робостью не страдаешь.       — Я? Да! У меня Кариночка, котик Гришенька и всё пречудесненько. А сам как?       — Пока ничего, развёлся недавно.       — О… Слава рассказывал. Сколько лет вместе прожили?       — Пять.       — Что случилось?       — Изменила.       — Сочувствую.       Нихуя он не сочувствовал. Мирон отвечал односложно, но Ваня кажется даже сейчас не спешил закрывать рот. Андрей решил развеять атмосферу и сделать заказ, заодно отправить пришедших мыть руки. Слава отправил Мирона первым, а сам из-за чего-то задержался.       И всё же посидели неплохо. Обстановка разредилась практически полностью где-то через час. Даже Миша начал подключаться в разговор, хотя по большей части держался более обособленно. Андрей оказался вполне себе нормальным, очень даже деловым человеком. Деловых Мирон не любил, потому что зачастую с ними слишком много мороки. Они подобны змеям или осам. И яд от них очень долго порой выводить. Ваня же поумерил свой пыл. Он оказался просто чрезмерно болтливым и, как понял Мирон, переживал за Славку, да и вообще выступал в роли матери-кошечки. Хотя и Слава, и Андрей, тоже могли с ним в этом плане потягаться, просто у каждого был свой личный подход.                     — Что будем смотреть?       — Мне Саша кино посоветовала. Говорит её растрогало прям.       — Что за кино, что за Саша? — Мирон ставит на стол тарелку с крабовыми чипсами и бочоночек своего любимого шоколадного мороженого «это то которое за шестьсот рублей? Ладно, возьму». Сегодня у них очередная ночь кино, потому что у Славы была утренняя смена, днём он выспался, а завтра у него выходной.       — «Горбатая гора». Саша — подруга с работы.       — «Горбатая гора»? Кхм… — Мирон на секунду задумался, но потом пожал плечами, заметил как выдохнул Слава. — Не слышал. А, эта же та девушка с работы! Боже, что на этот раз? Лесби-драма уже была, гей-драма? Или что-то про феминизм и защиту животных?       — Не знаю, — серо ответил Слава, не поддержав шутки. — Не хочешь, можем не смотреть.       — Да нет, чего ты? Расслабься. Посмотрим, заценим. Артхаусное кино тоже порой надо просматривать. Развиваться в разные стороны. Двигайся, хотя, погодь. Я ща в туалет сгоняю, а ты пока ищи, где врубить.       Слава кивнул, вроде бы опять расслабившись. Мирон так и не понял, что с ним творилось. Такие моменты, когда Слава внезапно мог закрываться или сереть, случались вполне себе часто, и толком нельзя было понять из-за чего это происходило. Просто они могли говорить, и такое могло порой случаться. Бесило, раздражало, потому что ответов «почему?» так и не было. Мирон пытался заминать все неприятные инциденты, как сделал это сейчас.       Кино начиналось вполне себе интересно. По крайней мере оно было не про подростков, а про ковбоев. Всё шло как-то лениво, не спеша, но сюжет продвигался и кинцо даже затягивало. Пока не случилась сцена в палатке.       — Артхаусно, — прокомментировал Мирон, удобнее сев в позу лотоса. Гейского порно он ещё не смотрел, а здесь именно оно и разворачивалось. Слава сидел поодаль, как всегда у левого края дивана, сейчас перекинув правую ногу через другую и косым взглядом смотрел в экран. Осторожным, как и при просмотре «Жизнь Адель», но уже более стойким. Видимо прошлое кино его закалило.       По крайней мере здесь не было эстетики, а была мужская грубость. Это Мирону нравилось. Какой-то парень ударил другого — в лицо он не различал их — за что-то там. Они повозились, рубашку в крови испачкали. Это вполне себе ничего. Бодряще.       Вот уже у кого-то — толи нижним он был, то ли верхним — есть жена и ребёнок. О, а вот и другой нарисовывается. Тоже с детьми. Сюжет становится понятным.       — Оух, ну это зря, — качает головой Мирон.       — Их же запалят, — подаёт рядом голос Слава.       — О-о-о, — тянут вместе, когда всё же палят.       — Кто ж целуется-то на людном месте? Долбоёбы.       — Соскучились, — говорит Слава, словно выгораживая их. — Другое дело, что жёнам изменяют. Непорядочно, даже если сильно хочется.       — Ну, времена такие там, видимо. Вообще у каждого Амереканца ведь мечта есть: дом построить, сад, жена, дети. Обязательно завести семью и похуй, гей ты или асексуал. Хотя надо понимать, что люди разные, к тому же общественное порицание.       — Хорошо целуются…       — Трахались тоже ничё так.       — Пидором себя не чувствуешь? — язвит Слава, припоминая какой-то их разговор.       — Я сторонний наблюдатель, — веско замечает Мирон, даже деловито как-то. Ко всей этой ЛГБТ-тематикой он стал относиться осторожнее, потому что это одно из острых Славиных мест. Либо Сашка с работы его надоумила, либо ещё что. В любом случае, урок Мирон запомнил — либо положительно отзываешься, либо держишь нейтралитет, как сейчас.       — Ни разу не… — Слава замолчал.       — Что?       — Кхм. Ни разу не думал с парнем переспать? Ну, даже не в жопу дать, а самому?       Тонкий, блять, лёд. Ладно, пойдём по-честному, наверное, будет самым лучшим решением.       — Ну… Времени на свете я много прожил, ситуации разные были, мысли тоже. Секс втроём даже был. В принципе думал, но не так уж прям, что б искать себе кого-то.       Помолчал. Слава внимательно слушал, но киношку смотреть краем глаза всё же продолжал. Хорошо, что не дуется, значит с выбором ответа Мирон угадал.       — А ты? — решает спросить он, вытягивая вперёд левую ногу. Затекла от сидения в одной позе. Он их часто менял, но ноги всё равно затекали постоянно. Слава как-то странно дёрнулся, когда щиколотка Мирона задела его коленку.       — Дай мороженое.       — Ты ж не любишь.       — Захотелось, — пробурчал Слава и забрал ведёрко себе. Мирон не сопротивлялся. Если много будет есть, то горло заболит. Оно уже немного першит. Да и от сладкого порой спина и зубы болеть начинали. Надо было перерыв сделать, да и не жалко ему мороженого. Слава его уместил себе между бёдер и ответил на вопрос только после того, как съел две ложки. — Думал, — односложно, но всё же.       Посмотрели ещё немного от фильма, а потом Мирон поднялся и потянулся.       — Взял, единственную ложечку приватизировал.       — Забрать хочешь? — хитро посмотрел Слава, прищурился. Мирон улыбнулся, быстро обошёл диван и потрепал его по волосам.       — Ешь, другую себе возьму, — сказал он, слегка отодвинул руку и улыбнулся, когда Слава прильнул к ней обратно, идя следом. А потом, словно одумавшись, одёрнул себя и напрягся. Мирон не ушёл, лишь нахмурился. Слава его лица не видел. — Ты чего? Я что-то не то сделал? Если тебе не нравится такой контакт, ты говори, я не буду. Просто я очень потрогать люблю, пообниматься, могу за собой плохо следить порой.       — Г-не, всё нормально.       — Правда?       — Да. Не обращай внимания, я не против, — он упал удобнее на диван, но Мирон видел, что до конца тот не расслабился. Ну, ладно. Доёбывать не станет. Пошёл за ложкой.                     Они встречались не особо часто, но Слава не забывал свой ритуал — прийти и наготовить еды. Супчики, тушёная картошечка, жареное мясо, компот даже, салатики там разные. Настя даже так не готовила, хотя она вообще девушкой была деловой, в работе постоянно, и капризной очень. Она приучила его по ресторанам шататься, а готовить не натаскала.       А у Славы отец не консервативный мужик, мать, сестра. Как-то приноровился им помогать, да и вообще сам по себе хозяйственным был, но вещи дома раскидывал и полы не любил мыть. Мирон как раз полы мыть любил. Это единственное, что ему нравилось из домашних обязанностей. С окнами мороки много, посуда раздражала как-то, от веника пыль поднималась, а когда шваброй моешь, то и пыли нет и сияет всё, и руки не пачкаешь.       По Славиной стряпне и по разговорам с ним Мирон скучал, потому что чувствовал, что тот стал от него отдаляться. Он не любил, когда от него уходили люди и упрямо не мог понять, где он что делает не так. Хотя в последнюю неделю на него навалилось слишком много работы, поэтому он ходил осунувшийся и мало ел. Ему было одиноко и мысли об алкоголе начали опять маячить на горизонте.       В принципе… В принципе это был повод. Мирон написал Славе про своё состояние, понадеявшись, что выглядит не слишком жалко, но достаточно убедительно. Опять прорезалась совесть, когда Слава отписал, что проспал всего четыре часа, придя с ночной смены. Но обещал прийти.       Мирон открыл дверь, Слава вошёл, но раздеваться не стал. Выглядел он белым, несмотря на мороз, и очень даже уставшим. Чёрт бы побрал Мирона с его одиночеством. Эгоист хренов — ругал он себя. Однако было что-то ещё. Не только утомлённость, но и… нервы? Он нервничал, и это явно было плохим признаком.       — Проходи, чего на пороге стоишь? Случилось что?       Слава кивнул, потом помотал головой. Выглядел он по-милому забавно. Вздохнул, стянул с себя капюшон.       — Я хочу тебе сказать кое-что, — выпалил, собравшись.       Разговоры в дверях не делаются. Тем более, по всей видимости, важные. Тут надо всё толково обговорить, успокоиться.       — Давай чай поставлю, идём.       — Н-нет. Я домой пойду, просто хочу сказать…       Мирон ушёл на кухню, показательно игнорируя, ставить чайник. Даже уши прикрыть хотел. Даже злиться начал! Но и волновался не меньше. К чему такая спешка? Через некоторое время Слава всё-таки сдался, разделся и прошлёпал в чёрных носках к столу. Сел, сгорбившись. Стал ждать чая, постоянно потирая руки друг о друга или шкрябая столешницу.       Чай стоял перед ним. Горячий, зелёный и с лимончиком. Мирон сел напротив, поставил чашку рядом, но пить не стал. Теперь можно было говорить, он готов был выслушать, но заговаривать первым не хотел. Ждал. Но ждать пришлось бы долго, а атмосфера слишком давила, поэтому он всё же спросил.       — Что ты хотел сказать?       Слава вздрогнул, опустил глаза в чашку чая. Ритуал знакомый. Он ответит только после того, как сделает пару глотков, ну или хотя бы один. Он зачастую отвечал на вопросы только после того, как что-то сделает. Прожуёт, отопьёт, скажет о чём-то постороннем. И уже тогда только перейдёт к теме. Мирон это прекрасно знал, поэтому ожидал и не поторапливал.       Наконец чай слегка остыл, Слава обхватил пальцами — а они у него эстетичные очень, длинные, весьма пропорциональные. Идеальные для музыкалки. — и поднёс к носу, хотя кружка явно обжигала нежную кожу рук. Подул. Сделал глоток. Собрался. Подул опять. Глоток поменьше. Поморщился, видимо обжёг язык. Повторил всё в третий раз. Наконец вздохнул и поставил чашку на стол. Встретился с Мироном взглядом, но голову держал не ровно, наклонив, и сам продолжал горбиться.       — Я… Вообще я хотел сказать с порога и, — он повёл пальцами правой руки в воздухе, словно держал кого-то за ниточки, поджал губы, но продолжил говорить, — сбежать. Грубо. Говоря. Тогда у меня запал был больше… Сейчас как-то подутих, — он сделал вздох. — Это сложно, не знаю, как ты к этому отнесёшься. И не пей тебя прошу. Алкоголь — не выход. Лишь только временное послабление. Вот. Да. Это важно. Не смей пить, Мирон, прошу. А тема… Это не тема, я просто… немного, — он поджал губы. — Устал. Да, немного устал от этого. Устал находиться рядом с тобой… — этот вот момент Мирону слушать было неприятно, но он продолжал держать лицо и внимательно слушать. — Устал… потому что это мне сложно даётся… Блять, — он вплёл свою руку в волосы и зачесал их назад, но те упали обратно, забавно встопоршившись. — Чё ж так сложно-то?.. Вот зачем ты меня на чай пригласил? Гкхм…       — Почему тебе не нравится со мной находиться? — спросил Мирон почти мягко, деликатно, надеясь разговорить Славу дальше. Слава же на это приподнял брови и недоуменно на него усавился, а потом покачал головой.       — Мне не не нравится, Мирон. Мне именно, что сложно. Просто… Сложно. Я, — он обхватил рукой кружку, приподнял сантиметра на три и отпустил обратно. — Я пытаюсь сказать… Что я, блять, дебил, ну да ладно. Не о том речь. Прости за спутанность, я просто… Блять, ну пиздец, это сложно. Я правда бы сказал тебе это с порога и всё. Угхм… Мирон, ты-ты мне нравишься. В том самом плане. Я… я как бы, гкм, гей, — с того самого времени, как он обратился к нему по имени, глаза он опустил и признавался столу или чаю в чашке. И глаза поднимать не хотел, потому что боялся реакции, но Мирон упорно продолжал молчать и ждать, когда наконец сможет поймать его взгляд.       Когда поймал, ему стало дурно. Слава смотрел обречённо, чуть ли не плача, но гордо, уязвлённо, даже с надеждой. Он смотрел старой побитой собакой, от этого больно щемило в сердце. Зато ответ был получен.       — И я тебе нравлюсь? — почти шёпотом спросил Мирон, не проконтролировав свой голос. Эмоций в нём было так много, что он не понимал, какая именно главенствует. Он был растерян, заблудился в собственной голове.       — Да. Нравишься. Давно. Наверное, с первой встречи, когда ты на льду упал. А потом ты… заболел. Я тебя с другой стороны узнал, — Слава пожевал нижнюю губу, обхватил чашку. — Со многих разных сторон. И потом, когда ты… вылечился. Я уже понял, что ты мне не просто нравишься. Я… — он прикусил губу, разглядывая как плавают кусочки лимона в светлой чайной воде. — Люблю тебя.       — В каком смысле?       Слава усмехнулся. Смысл был один, и Мирон его явно понимал, просто ещё не мог прогрузить.       — В прямом.       — Как ты можешь меня любить?       — Просто, — пожал плечами он. — Как ты Настю свою любил, так и я тебя люблю. Хочу тебя, время хочу с тобой проводить, слушать тебя, лечить, нотации читать, к друзьям водить. — Мирон смотрел недоверчиво, поэтому Слава, видимо решив, что терять нечего, продолжил. — Я много чего хочу с тобой сделать. И разное представлял. Дрочил на тебя пару раз, извини, если что. А когда мы киношку смотрели, ну, ту, гейскую, там постельные сцены были, мужики целовались, а рядом со мной ты сидел, я тебя тоже поцеловать хотел. А ты ещё ногу свою… У меня привстал тогда, мороженым закрываться пришлось. Знаешь, сложно мысли похабные из головы выкинуть.       — Например? — по интонации не то что Слава не мог понять состояние Мирона, но и сам Мирон. Видимо поэтому Слава и решил продолжить, ну и на вопрос ответить.       — Поцеловать тебя, хуй тебе пососать. Не знаю, любишь ли ты, когда перед тобой на коленях стоят, но на такое я тоже дрочил. Ну, примеров много, мне кажется, с тебя хватит. Я. Я вот просто понял недавно, что ты мне прям очень больно нравишься, поэтому… и начал думать о том, чтоб признаться. Я до сих пор не могу понять, как ты реагируешь на моё признание…       — Да я и сам не понимаю.       — … поэтому, наверное, пойду. Ты… Ты, если захочешь, пиши, — Слава встал, чай не допил. Он истратил весь свой запас смелости, поэтому спешил поскорее ретироваться. Мирон поднялся за ним, спросил, когда тот уже натягивал куртку.       — Писать зачем? Какие отношения ты хочешь продолжить?       — На твоё усмотрение, — слабо улыбнулся Слава. Это тот самый момент, когда жалеешь о своём поступке, потому что… — Может вообще никакие. — Он обулся, выпрямился, пожевал нижнюю губу и осмотрел Мирона таким взглядом, словно больше никогда не увидит, поэтому записывал его себе на подкорку. Мирон давал собой любоваться, потому что не знал, что делать. Интересный поворот событий, конечно.       Вскоре он закрыл за Славой дверь, и стало очень тихо. На удивление, не одиноко. В его голове творился такой диалог между самим собой — по большей части одна брань, — но всё же одиночество это убирало, но не заглушало тишину квартиры.       Мирон решил, что сейчас самый верный способ: выпить. Под алкоголь мысли отлично конструируются, комок развязывается, да и грани дозволенного расширяются. Поэтому он оделся и пошёл в магазин.       Снег не шёл, но было уже очень темно. Народ лениво шёл с работы. Было скользко. Не хватало ещё раз, блять, наебнуться. На пути встретился Дворовый. Он брёл от детской площадки и выглядел не особо довольно. И это было понятным. На улице было хоть и бесснежно, но очень холодно. Слава бы его домой к себе, наверное, забрал, если б встретил. Мирон не забрал бы, потому что Дворовый — собака. Простите, но от этого так легко не избавиться. Не каждый решится тащить домой огромного дворового пса, похожего чем-то на алабая, а особенно, если ещё испытываешь страх ко всем лающим четвероногим.       Однако в магазине он, помимо коньяка, положил в корзинку докторской колбаски. Не в закусь, у него было чем закусывать, хотя этого даже не хотелось. Без закуси даже лучше будет. Эффективнее. А ещё взял бочонок шоколадного мороженого.       Дворовый нашёлся рядом с фонарём и скамейкой. На скамеечке сидела девочка и мотала ножками, ёжась от холода, улыбаясь красными губами. Курточка на ней стопорилась, болониевые сиреневые штаны были испачканы в грязи. И где дети могли белой зимой грязь отыскать?       Девочка собаку не гладила, только смотрела на неё заинтересованно и с детской нежностью да любознательностью. Мирон сел рядышком на скамейку. Дворовый его узнал, замахал хвостом и подошёл. Уткнулся своим носом в его коленку и что-то проскулил — типа, поздоровался. Мирон напрягся, но всё же положил на секунду ладонь ему на голову.       Подумаешь, всего лишь тебе парень в любви признался.       — Славка твой, идиот, — сказал Мирон собаке. Тот будто бы понял о чём идёт речь и спросил, опустив на бок голову, почему.       Девочка спрыгнула со скамейки строго посмотрев на собаку, словно обижаясь, что она к кому-то другому от неё ушла. А потом убежала. Мирон посмотрел ей вслед, а потом достал из пакета колбаски, открыл зубами и ногтями отдирал куски, скармливая Дворовому.       — Хуйню морозит всякую, — поясняет ему Мирон свою предыдущую реплику. — Я ж о нём даже так не думал, — говорит и скармливает колбаску, постоянно нервно дёргаясь, когда его пальцев касается нос или язык, или даже зубы зверя. — Вот и как мы теперь общаться будем? Что думаешь?       Пёс поворачивает головой, гудит, облизывается, явно не видя ни в чём проблемы.       — Это странно. У меня даже в голове не укладывается, что он гей. Серьёзно. Кажется, я подобного в людях совершенно не замечал. А сейчас только и думаю об этой ориентации. Почему нельзя по обычному? Мальчики любят девочек, а девочки мальчиков? Все счастливы, все довольны. Всё просто. Почему же жизнь такая странная. Я правда хочу дружить со Славой. Ну ладно, похуй, что он гей. Не человека же убил. Но ведь то, что он меня любит — это уже другое дело. Это хуёво.       Пёс слушал и не забывал поглощать колбасу. Слушателем он был хорошим. Несмотря на звуки чавканья, всё равно не отвлекал, а компанию составлял. А выговориться — это хорошо. Легче станет, в мыслях хоть какой-то порядок сделается.       — Ладно. Ты уже всё доел, — Мирон положил ладонь ему на голову и потрепал. — Я тогда пойду. Спасибо за компанию. Дворовый.       Дома он сразу переоделся в домашнее и начал пить. Просто тупо пить. В одиночестве. Это казалось чем-то ужасным, хотелось позвонить Славе и попросить забрать у него эту чёртву-ёбаную-сука-в-сраку бутылку. Но из-за него это и началось. Видеть его не хотелось. Не потому что он на него обиделся или злился, он просто не мог принять его к себе чувства. Это ненормально. Ладно, геи существует, но хули они в меня-то влюбляются?       Бутылки оказалось мало, но выйти за новой Мирон был не в силах, потому что практически не закусывал, а выдуть приличную бутылку коньяка в одну харю — ну это извините нужно постараться. Он постарался и даже собой гордился.       Заснул на диване. Половина шоколадного мороженого была съедена, а другая растает под утро.              Со Славой он не связывался неделю. Благо отвлекала работа, она же и не давала спиться. Спиться не из-за того, что в жизни всё опять по пизде, а просто потому что дорвался и хуй теперь остановишься. Хотелось ещё и ещё. Как раньше. Только просыпаться в собственной блевотине заросшим не хотелось.       Целая, ёпте, неделя. Он обдумывал. Он серьёзно пытался подойти к этому делу как-то нормально. Словно его можно было решить. Словно Славу можно было вылечить — а он об этом думал. Ну, а может оно не сильно? Выветрится. Два с копейками месяца прошло — как раз пик любви, скоро он должен подсдать, разлюбить. Разлюбит и будет хорошим мальчиком. Они будут как раньше вместе гулять, кушать, собираться на ночь кино. Может Славка себе нормального парня найдёт, ну, из своей кагорты, замутит с ним. Мирон же рад за него будет! Тогда всё легко будет, всё хорошо, даже лучше, чем раньше. Надо просто, что б Слава его, Мирона, разлюбил. И закончатся их проблемы.       Его. Хотя, не думается, что Слава сейчас особое счастье испытывает. Может, посчитает Мирона мудаком? Всё лучше, чем объектом для дрочки. И даже похуй Мирону, что на него дрочат. Наслаждайтесь, блять. А то, что это Славка делает. Его Славка… Ну друг его. Бывший, бл…       Нужно рассуждать так, постепенно. По очереди. Сначала:       хочешь ли ты, Мирон, опять дружить и общаться с ним?       Да, конечно, хочу.       Хорошо, что можно для этого сделать?       Написать ему, позвонить.       Он ответит?       Должен.       Так, а дальше? Как вы будете общаться?       Хуё… как раньше.       Но как раньше не получится. Ты знаешь, что он смотрит тебе в рот и трусы, как ты может быть, как раньше?       …       Надо отвечать на все вопросы.       Да откуда я знаю, как тогда будет? Как-то будет. Надо хотя бы попробовать.              На том и порешали. Мирон написал Славе ещё через два дня. Предложил ему просто посидеть. Как раньше. Он согласился. Будем избавлять его от неправильных чувств.       — Ты пил? — спросил Слава, как только вошёл. Он выглядел точно так же, как выглядит Слава. Сука, это же Слава пришёл. Славка. Слава. Слава. Его хороший Славик. Вот он: стоит и ждёт ответа, уже заранее в глазах и жесте проскальзывают осуждение, потому что ответ он знает. Видит как-то. Либо чувствует. Кто знает, на что он обращает внимание. Мирон просто рад его видеть. Пристыженный дует губы, шатается. Ну ребёнок. Ребёнок настоящий. Любить его — извращение с замашками на педофилию. Слава, одумайся.       — Немного.       — Мирон, — теперь осуждение уже не прикрытое. Да, всё как раньше. Слава всё такой же. Высокий, в большой куртке, которая делает из него прямоугольника, но жутко ему идёт. Без шапки, но с капюшоном. Мирон смотрит и не верит, что это его Славка. Кажется, он успел его похоронить.       — Пойдём кино посмотрим.       — Ты нормально ешь? Ты какой-то бледненький, и щёки у тебя впали. Ты как, себя нормально чувствуешь?       — Заработался. Ну и немного пару раз перебрал. Забей, пошли кино смотреть.       — Какое кино? — это был не вопрос, а возмущение. Мирон знал, что Слава так легко не отвяжется, он же волнуется, как хороший друг. Не спрашивая, он прошёл к холодильнику, явно чувствуя себя свободно здесь, в своей тарелке. Мирон прошёл за ним, ратуя этому факту. — Господи, где нормальная еда? Это что? Колбасная нарезка? Я же говорил тебе их не брать, да и фирма плохая. Это коньяк? Мирон, я…       — Не выливай. Там не так много, давай сейчас вместе допьём. Я больше не буду.       — Несколько месяцев назад я от тебя слышал ровно такую же фразу, — сквозь зубы проговорил Слава и поставил коньяк на стол в опасной близости к раковине. Мирон его, от греха подальше, а заодно и от музыкальных рук, забрал и переставил на стол, к стеночке.       Отбраковалась добрая половина холодильника, а помидоры Мирон, оказывается, берёт не те, а зачем столько яиц? А как нечего есть? А каши по утрам? Молочка, кастрюльку и крупу — сытный завтрак. Ещё можно хлебушек с сыром и колбаской, но не этой химозой, а нормальной колбаской, яж показывал, где брать и какую. И сыр. Что это за сыр? О, молоко. И какой у него срок годности? Мирон, он истёк!..       — Тебе молока купить надо, сыра, что-то придумать с яйцами, супчик сварить, колбаска ещё, да, и помидорки с огурчиком. И яблок надо немного взять. Так, а что у тебя на второе? Макароны есть? Это что? Одни пельмени? Мирон, это смешно. Никакой киношки, пока мы не сходим в магазин. Ты чего тут с голода подыхаешь, тебя что и на неделю одного оставить нельзя? Пить начал, в холодильнике не пойми что творится. Ты хотя бы убираешься? Пыльновато у тебя здесь.       Санинспекция в образе Славы прошлась по всей квартире, раскритиковала и холодильник, и вещи в стирке, и постельное бельё — Я помню, оно у тебя давно уже, сменить надо, что значит на диване спишь? Какой к чёрту диван?! Ты… — полы оказывается жутко грязные, да и вообще не квартира — а ужас.       Мирон скучал. По нему такому.              — А теперь мы можем посмотреть кино? — Мирон канючил это уже раз десятый. Слава разложил продукты в холодильник, начал варить борщ, заставив Мирона чистить овощи и ставить их на варку, параллельно пожарил котлеты с сырной начинкой. Они их уже съели. Слава обещал купить мяса и сделать домашние котлетки, а пока подготавливал ингридиенты для борща выдал партийное задание прибраться дома. Это был какой-то ужас, и Мирон начал задумываться над тем, надо ли ему это всё и куда пропала его гордость? Хотя его же, блять, хата.       И всё же со Славой не было чувства одиночества, которое Мирон стал уже ненавидеть. Он заполнял пустые ячеички в его сердце и жизни. Всё снова становилось прекрасно. Жизнь текла так, как надо. Главное не перегибать палку.       И Слава это понял. Он не лез со своими чувствами, ничего не говорил вообще по тому случаю, словно этого вообще и не было. Ладно, они решили оставить всё так, как было раньше. И у них это пока что получалось.       — Ну не знаю, — протянул Слава, награждая Мирона ленивым взглядом из-под ресниц. — Ты пыль везде протёр? И на полочках?       — И на полочках, и даже сверху шкафа. И под диваном подмёл. Всё сделал, мы можем пойти расслабиться?       Это был тонкий лёд. Слава на секунду завис, покаменел, но потом покачал головой.       — Да, иди ищи кино. Оно сегодня с тебя.       — Хорошо, можешь достать бокалы?       Тоже тонкий лёд. Слава обернулся не него, поджал губы, бросив презрительный взгляд на коньяк на столе.       — Это последний раз, когда лакаешь всё в одну харю. Я не хочу посадить тебя на ЗОЖ, но столько пить ты не будешь, хорошо?       Командует так, словно женой уже стал. Мирон фыркает, смотрит на него немного побито, но в целом злиться не может, потому что понимает, что состояние у него нестабильное, его заносит как-то слишком сильно, что чревато последствиями. Так и надо. Рубить и говорить нельзя. Мирон по-другому не понимает.       — Хорошо. Так достанешь? Ну или отойди, я…       — Достану. И принесу с коньяком, а ты иди ищи кино… Что ты так смотришь? Я не вылью его в раковину и даже не заменю на чёрный чай. Хотя идея такая была. Ну не смотри ты так, в комнату, Мирон, в комнату. Проваливай. Что ты здесь стоишь? Не видишь у меня еда готовится.              Со Славой было спокойнее, однако между ними была стена. Даже когда они вместе смеялись, когда дурачились или даже когда говорили серьёзно, стенка оставалась вполне себе ощутимой. Тонкой и прозрачной, но она ощущалась каким-то там седьмым, восьмым или двухсотым чувством. И это была не недомолвка, это вообще не понятно, что было. Не недосказанность, а просто понимание разности друг друга, а именно мотивов.       Очень чёткое ощущение границы Мирон ощутил, когда заболел. Температура, кашель и сопли. Крайне неприятная картина. А ещё и полная невозможность о себе позаботиться. Он только лежал, спал и сморкался. Пропустил несколько звонков от Славы, на один из них всё-таки ответил. Он болел уже третий день и понимал, что надо вызывать врача, но почему-то не хотел. Тупая мужская черта — само пройдёт. Ну чего обращаться к доктору? И не хочется, и страшно даже. А вообще ничем толком этот поступок не объяснишь, просто рогами встаёшь и говоришь: «Не пойду я ко врачу», а на переферии продолжаешь в шутку: «я ещё пожить хочу». Дебил.       Дебил.       Это Слава тоже сказал, когда Мирон ему спустя несколько минут открыл двери. Оглядел его скептичны взглядом, отправил обратно в кровать и начал хозяйничать так, как он умеет. Чаёчек, бульончик, таблетки, градусник раз в пару часов. Запугивание врачом. Носки надеть заставил шерстяные — они жутко кололись и выглядели стрёмно, но делать было нечего. И вода. В смысле то вода, то чай, то вода, то чай. Ну не влазит уже, а он всё равно подпихивает и не терпящим возражений голосом говорит пей.       Сел рядышком на кровати, Мирон воспринимал настоящий мир какой-то посторонней картинкой, мутной плёночкой, он вообще чуть ли не спал уже. Красный, вспотевший и с текущим носом. Но Славу рядом почувствовал, и понял тогда, несмотря на температуру, что воткнулся лбом в их стенку. Это нельзя было никак изменить, от этого было не избавиться. Слава его погладил не так, как должен гладить друг, а излишне нежно и с какой-то болью, которая прочувствовалась даже под одеялом. А потом он, видимо думал, что Мирон уже крепко спит, поцеловал его в лоб, ближе к виску. Прошептал тихое, словно любовное: «выздоравливай».       Вот тогда Мирон стеночку и увидел во всей её красе. И понял, что Славе было приятно с ним находиться, а в равной степени и больно. Именно, что больно. Возможность прикоснуться, возможность поговорить, столько возможностей… и все они его удручали, потому что ему этого было мало. Эта их дружба была над Славой настоящим издевательством, которое тот терпел и из личной выгоды хотя бы говорить с тем, кого любишь, и потому что сам Мирон не хотел его отпускать.       Это тупик, господа. Это тупик.       Мирон заснул, ночью проснулся раз, прошёлся до туалета. Слава спал у него на диване, а по ноутбуку шло какое-то кино. На столе стояла большая красная кружка чая — кружка шла по акции, шла вместе с кофейным набором, — и рядом с ней лежал градусник. Спиртовой, но Слава обещал купить ещё и электронный, потому что он быстрее, вследствие чего удобнее. На кухне на медленном огне что-то варилось. Вроде бы Слава обещал сделать ему холодец несколько дней назад, вот он видимо и варится, потому что суп уже днём был готов.       На следующий день стало полегче. Немного, но всё же. Слава пришёл к вечеру, он был вымотан, но всё же поднял Мирона с кровати, тепло его одел и потащил в поликлиннику, сказав, что когда тот спал он его записал. Злиться на него было невозможно, потому что в очередной раз Слава сделал хоть и радикальную, но правильную вещь. Ну и ладно, что в его вещах порылся и в телефоне. Ему это можно простить.       Врач осматривал недолго, но лениво. Понятное дело, что зимой таких пациентов у него много. Прописал какую-то хуйню пшикать в горло, капли в нос несколько дней покапать, но не злоупотреблять ими, а то эффекта от них никакого не будет, отправил к отоларингологу. К нему можно было записаться через три дня — самый ближайший приём. Мирон просил Славу забить и пойти домой, но тот упрямо его записал на ближайшую дату, а «если что, отпишешься. Но лучше всё же сходить, лишним не будет».       Зашли в аптеку. С чьей карты покупали Мирон так и не понял, он стоял в уголочке и мёрз, даже несмотря на свитер под тёплой зимней курткой и относительно тёплую погоду. Его знобило, поэтому Слава старался делать всё оперативно, постоянно на него косился.       По дороге домой им встретился Дворовый. Пёс радостно, как и всегда, ведь он очень любвеобильный, подбежал к ним, махая хвостом и напрыгнул на Славу, уложив лапы ему на плечи.       — Эй-эгегей, Дворик, ну ты чего, прекрати, я ж сейчас гро-охнусь, — впрочем Слава был рад этой встречи, и Мирон наслаждался его искренней улыбкой и прищуренными довольными глазами. Только сам стоял поодаль, предпочитая исключительно созерцать. Несмотря на одну тёплую встречу, когда он решился его погладить и покормить, страх его не улетучился.       — Зайдём в магазин? — сипло спросил Мирон. Горло у него побаливало и очень першило.       — Зачем это?       — Колбаски ему возьмём.       Слава задумчиво и даже немного подозрительно посмотрел на Мирона, видимо обдумывая его состояние, а потом скосил взгляд на Дворового. Тот сидел, махал хвостом и ожидал своего вердикта.       — Я потом возьму, когда от тебя пойду. Тебе сейчас в кроватке находиться надо, так что пошли скорее.       — Но…       — Что ещё за но? Домой, Мирон, домой. Врач тебе сказал: постельный режим. Постельный режим! Это и я тебе говорил, и любой скажет, и без разницы мне, Мирош, на твоё недолго или чего ты там хочешь сказать. Нет, домой. В постель, — сказал значит Мирону и отвернулся к псу. — Прости, Дворик, но потом покушаешь. Хорошо? У нас Мироша тут заболел, представляешь? — пёс, кажется, проникнулся ситуацией и как-то серьёзно посмотрел в ответ и даже проскулил что-то.       Уже немного позже, когда они подходили к подъезду, Мирон поинтересовался у Славы, когда это он успел стать «Мирошей»? Ответа так и не получил, только скошенные в угол глаза и поджатые губы, с выдающим их приподнятом уголочком.       Через несколько дней простуда сошла на нет, оставив лишь лёгкий временный насморк и редкий кашель. И ворох мыслей касаемо сложившейся ситуации.       Они продолжали пару раз в неделю встречаться, даром, что почти соседи, Слава ему еду по высшему разряду варил, Мирон всё также устраивал ночь кино и не пил. Но. Всегда есть какое-то но. Сложно было из-за тех мыслей, что не получится со Славой дружить так, как прежде. А было ли прежде? Да и прежде, оказывается, не было. Может только в самом начале, не с первого же взгляда тот влюбился? Это надо было заканчивать, но Мирон, хоть и практически решил это, оттягивал, как люди оттягивают поход ко врачу. Или любое другое важное дело.       Просто Слава каждый раз приходил, такой вот весь родной, уютный, шапочку свою снимал, куртку необъятную, по деловитому на кухню проходил и чайник без спроса уже заваривал. Наглый такой. Но Мирон ему эту наглость прощал, потому что считал, что Слава всё-таки имеет на неё право.