Скованные одной цепью

      Свист. Ещё один ожог на пояснице.       Удар подкосил его, но юноша заставляет себя устоять. Сжимая зубы, он поднимает над головой кирку. Та казалась тяжелее, чем когда-либо, но мышцы, сводимые судорогой, справились. Стена заискрила, по ушам ударил звон железа о камень, в плечи отдачей вернулась часть силы. Он повторил ещё и ещё. С него не спускают глаз, и останавливаться нельзя. Любая ошибка приведет к боли, и как бы не хотел он привыкнуть к ней, это должно произойти нескоро. Лучше бы Владимир тогда…        Как можешь ты думать о смерти? Мечтать о смерти! Не ты ли, приговоренный к отсечению головы, молился о чуде? Не позволяя себе слез, не решаясь сделать лишний глоток воздуха, ты впивался пальцами до полукруглых посиневших отпечатков на ладони. Страх, как раскаленное железо, прожигал тебя изнутри, и, прокручивая в голове свою казнь, предчувствуя лезвие на шее, ощущая запах железа и крови, представляя площадь и воцарившую на ней тишину, ты просил лишь одного — сил, держать рот закрытым, сил дышать, сил вытерпеть это. Николай Первый дал больше. Он оставил вам жизнь. Чего ты хочешь сейчас? В декабре 1825 года жизнь почти двух сотен людей перевернулась, открыв им другой мир, захлопнув перед ними любые двери. Резкий кувырок уронил их так низко, как… они даже представить себе не могли, что это возможно. Дворяне, с позором лишенные всех титулов, чинов, только думали, что знали об этой стороне империи. На деле все оказалось ужаснее, чем в самых страшных мыслях. И до сих пор все казалось немыслимым, нереальным. Вот их будущее: шахта, барак, еда для скота.       Они больше не жалели мертвых. Закованные в цепи, голодные, почти потерявшие рассудок от безжалостного холода Сибири, постоянных ударов, нехватки сна, они могли думать только о себе. Никому больше эти люди, вставшие за крестьян, рабов, свободу, нужны не были. Только красавица с косой и ждала их.       Владимир видел ее. Стройный, высокий силуэт со стеклянными глазами не отходил далеко: карательные отряды вырезали без разбору, свинец пронзал сердца, сталь протыкала тела; четверо были казнены и болтались на верёвке; двое упали замертво перед Ленским, трое умерли прямо в шахте, сжимая дрожащими пальцами орудие, восемь были вынесены из барака.       И всем было плевать. Дыхание Костлявой ощущалось на коже, и каждый боролся за свою жизнь.        Как скоро ее рука схватит твою? Что если придется ждать десятки лет? Твоя кровь горяча, работа с каждой неделей становится легче, твое тело борется с болезнями, противостоит голоду. Но время придет, ты знаешь, что придет. Почему ты не молишься, чтобы рай или ад открыли для тебя двери? Почему так опрометчиво забываешь про это?       Тебе это не нужно. Тебе нужно только прощение. Ты представляешь его добрую улыбку, спокойствие в голубых глазах, и молишься, чтобы так было на самом деле. Потому что тебе есть, о чем вспомнить, потому что тебе не забыть ничего. Во снах ты окажешься в том ярком лете, в той уютной зиме. Смех будет звенеть четко, как весенняя капель, и голос никогда не забудется. Только поцелуи и объятия пропадут, время лишит тебя даже фантомных ощущений.       На его лице невольно мелькает улыбка, но линия тут же искажается под силой боли. Она словно впивается когтями в грудь и рвет её. Теплота от воспоминаний становится острее, начинает жечь. Всему пришел закономерный конец, но не тот который они ждали. А на подушечках пальцев ещё ощущаются следы от тонких нитей.       Терпи и дыши        Он старается забыться и перестать думать совсем. И вскоре это получается: дыхание становится ровным, только изредка его сбивают удары. Но, сжав зубы, юноша делает вдох и продолжает. Ему удается перестать обращать внимание на звон, свист и стон. Он вспоминает стихи, и час летит за часом. Огонь тухнет, охранники начинают шептаться       Вряд ли Владимир понял, как снова оказался в коридорах этого хлева, как их привели в ветхий барак. За эти дни слух уже привык к звону цепей, к голосам охранников, и все проходило мимо ушей, силуэты и тени пролетали мимо глаз. Страшный холод января и голод… — вот все, что люди здесь чувствовали. Они вряд ли помнят, как их руки и лица стали чистыми. И чем они заполнили желудок, едой…? Никто не знает, главное, что его уже не сводит судорогой. Владимир только надеялся, что тряпка еще держит искры, что ему удастся разжечь костер в небольшой самодельной печке. Комната была мала, и, спасибо, ее было несложно согреть.       Но когда молодой человек вошел, уже было тепло. За ним закрылась дверь, и Ленский остался один с роем вопросов в голове.