Скованные одной цепью

      В карих глазах отразилось яркое пламя, и Ленский замер. Страх ударил по голове, и все мысли разом повылетали. Владимир хотел броситься тушить огонь, но в комнате не было ничего подходящего, хотел броситься поднимать тревогу, но побоялся паники.       «Пожар!» — громом гремело в голове.       Владимир скинул с себя мокрый армяк, и подбежал к огню, замахиваясь, когда отшатнулся и опустил руки.       Перед ним была вырыта яма, внутри которой трещали и горели деревяшки. Ее края удерживали огонь, а позади, по стене были выложены те самые кривые кирпичи, из которых прежде Владимир собрал печку, и которые сейчас защищали деревянную стену от языков пламени.       По телу пробежали приятные мурашки, и юноша бросил этот армяк на стул. Его потянуло ко свету и теплу, как мотылька, но в голове гудели вопросы, не позволявшие расслабиться. Его взгляд пробежал по комнате и увидел в углу две небольшие кипы: одну с ветками, другую с мелкими кусочками угля, должно быть собранными с путей.       Получив еще вопросы и не найдя ни одного намека на ответ, Владимир захотел все же отдохнуть. Ему нужно было упасть на лохмотья и перестать думать… забыться. Страх наполнил его бодростью, усталость отступила, но Ленский хотел успокоить мысли. Он выдохнул и выпрямился, когда голос позади выбил почву из-под ног. — И это без четырех лет обучения в Германии.        Владимир отшатнулся и резко развернулся. Его словно по голове ударили, и глазу не верилось: перед ним стоял Евгений Онегин.       Земля словно вдруг перестала вращаться. В голове гудело, ноги подкашивались, и сознание, казалось, играло злую шутку — перед ним стоял Евгений Онегин. Ни капли не изменившийся: уверенный стан, та же прическа, тот же изгиб губ в улыбке, тот же взгляд. Мужчина был в крестьянской одежде, и Владимир усмехнулся, понимая, что последние адекватные мысли покидают его. Онегин был идеален. Он мог бы прийти в этом на бал к знатному генералу, и все женщины принадлежали бы ему, ни один мужчина не задал бы вопроса.       Евгений бросился к юноше, а тот не успел прийти в себя. Владимир так быстро оказался заключенным в объятия, что невольно сжал пальцами грубую ткань одежды мужчины. Он зажмурился, чувствуя сильные руки, прижимающие к груди, горячее дыхание на коже, нежные поцелуи на щеках. Все внутри Владимира поддавалось, кричало и молило обнять его, но сжимая зубы, юноша держал себя. — Мой хороший, — шептал голос у уха. — Я здесь… С тобой. — Жень… — он попытался отстраниться, но руки не пускали. — Евгений, пожалуйста…!       Ленский уперся ладонями в грудь и отклонился. Его взгляд осмотрел счастливое лицо. Онегин улыбался, но в уголках глаз собирались жемчужины. Мужчине удалось избавиться от них, и улыбка стала ярче. Он провел ладонью по щеке, нежно погладив пальцем. — Я так боялся, что не найду тебя, — прошептал блондин, наклоняя голову; его губы коснулись лба. — Ты жив. Я так счастлив, что ты жив.       Владимир чувствовал чужую дрожь и не мог ничего сказать. Да, Онегина колотило: он держал в руках это измученное тело, что едва стояло на ногах, чувствовал рубцы сквозь тонкую ткань. Сердце болезненно защемило. — Я с тобой, — Евгений выпрямился, по-доброму прищурившись. — Не могу поверить, ты же не хочешь… — юношу осенило внезапно и почти лишило разума: — Ты же не думаешь остаться здесь! — А вы, сударь, думаете, я уйду?       Ленский вырвался из объятий, серьезно осматривая мужчину. Его опять коснулся холод. — Неправильно, — нахмурился Онегин. — Подумайте ещё, мой милый. — Да вы не в своем уме! У меня не… Вы же…!        Евгений провел рукой по мокрым волосам Ленского, откидывая их со лба и заставляя брюнета молчать. Мужчина был так спокоен и добр; Владимир даже начал сомневаться в правильности своих слов. Блондин словно принес с собой теплоту и уют их дома, и не было никакой зимы, восстания. Все осталось за дверью; в этих стенах было хорошо. Владимиру пришлось сложить руки на груди, но, впрочем, Онегин быстро заставил его убрать эту «преграду», положив ладонь на локоть. — Ты должен уйти, — тихо, но резко бросает брюнет. — Что ещё я должен? — Онегин, приди в себя! — вдруг вспыхнул юноша, делая ещё шаг от Евгения. — Ты не будешь здесь жить! — он почувствовал под коленями стул и опустился, поднимая голову; Ленский неслышно выдохнул. — Давай поговорим о будущем. Отбросив все клише. О будущем. Здесь ты не будешь счастлив, здесь не станет хорошо, здесь нет даже еды. Здесь холодно, и кругом ходят убийцы. И это не то, о чем мы мечтали с тобой, помнишь? Вечерами в постели мы не об этом говорили. Я думал, что двери в «долго и счастливо» закрылись, но это не так, — на его лице мелькнула улыбка. — Это конец только для моей истории. Ты сам понимаешь, что это так. Ты называл это реализмом, смеясь, когда я уходил с головой в мечты. Теперь я понял. Возвращайся домой. У тебя все будет по-другому. И мне будет легче, зная, что ты в порядке.       Владимир почувствовал, как слезы подступают, как ком застрял в горле. Горечь оставила ожог. Он снова ощущает эту боль, что ломает грудную клетку, но снова улыбается. Юноша не отводит взгляда, желая вселить уверенность в Онегина. Его глаза стали стеклянными, от щек отлил цвет, а губы оставались в улыбке. Но Евгений оставался спокоен, будто и не замечал, сколько сил было вложено в эти слова, в этот легкий изгиб.       Он встал рядом, взяв лицо юноши в ладонь. Его брови вдруг нахмурились, и дыхание Владимира замерло. Он почувствовал, как рука плавно опускается под подбородок, как палец касается нижней губы; та подчиняется и опускается.       Онегин садится на корточки. Он поддается вперед, наклоняя голову, держа пальцами подбородок. Его губы касаются чужих, обветренных. — Ты научил меня верить в сказки, мечтать, менять реальность, — он целует еще раз. — Значит, мы и это изменим, значит, у нас будет новый дом. Нам будет хорошо… — Не будет, Жень! — обрывает брюнет и опускает глаза. — Мне очень жаль… на самом деле, мне очень жаль, но не будешь ты счастлив. Вернись домой, я прошу тебя. Начни опять, здесь все закончилось. Не нужно спасать меня, иначе ты сам пропадешь.       Владимир оперся руками о колени и приподнялся. Ему хотелось убежать от этого взгляда, от прикосновений и забыть про все, что было… нет. Ему хотелось быть с ним, но как мог он это допустить! Позволить этой жизни прикоснуться к Евгению!       Потому что он возненавидит тебя за это       Он встал, и его словно ударили кулаком в грудь. Все треснуло. Из глаз брызнули слёзы. Владимир сделал резкий неслышный вдох и впился ногтями в ладонь, желая остановить их.       Горло горело, от сердца медленно откалывались кусочки, в голове била одна мысль: «если бы он только…» Дышать стало так больно, что легкие, казалось, разъедало.       Запястье обхватили теплые пальцы. Евгений остановил юношу, потянул, и тот упал на стул. Ледяная волна накрыла его с головой и уносила все глубже в темноту. Хотелось кричать. По щекам катились слезы, и чем сильнее он сжимал горло, чтобы остановить этот поток, тем острее чувствовалась боль. — Прости меня… Боже, Онегин, я прошу прости меня, — Ленский уронил голову на руку. — Прости… Я должен был слушать тебя, верить тебе! — его голос ломался под силой дрожи, и от нахлынувшего юноша почти кричал. — Ты был прав! Каждая твоя фраза, каждый твой упрек, каждая просьба, каждое замечание… Я такой дурак! Я обидел тебя, я подвел тебя… всех, — Владимир сжал пальцы, ощущая судорогу. — Я не могу этого исправить, но все равно смею сейчас просить у тебя прощение! А ты столько раз встревал из-за меня, и все равно сейчас пытаешься спасти… Не нужно, пожалуйста! Позволь мне сделать хоть что-то правильно. Уйди! — почти взмолился он. — Я так сильно тебя люблю, прошу, уйди!       Онегин удобно встает на колени и поддается вперед. Он кладет руку на спину и нежно обнимает юношу. Измотанный брюнет не сопровотивляется и опять оказывается в объятиях. Его тело еще бьет слабая, сдерживаемая дрожь, его сердцебиение еще не может поймать привычный ритм, слезы все никак не прекращаются.       Он чувствует на шее вторую руку и заставляет себя посмотреть в глаза. — Ты не будешь больше один, — повторяет мужчина, нежно проводя ладонью по мокрой щеке. — С этим мы разобрались, да? Ничего не изменит этого решения — я не уйду, даже если ты скажешь, что больше не любишь меня. Я не оставлю тебя, — он собирает губами слезы, заставляя юношу поморщиться. — Я обещаю, что никогда не позволю тебе думать, что ты не нужен мне, что есть что-то дороже тебя, — Евгений нежно целует и выпрямляется; он впускает пальцы в черные пряди. — Я никогда не был «против тебя», никогда не желал провала, никогда не был зол, — он произнес тише. — Я испугался за тебя.       Онегин замолчал, играя с волосами, оставляя поцелуи, нежно гладя по спине. Он хотел, чтобы Владимир понял его, чтобы наконец обнял. Но юноша был слеп, как котенок. — Иди сюда, м? Я скажу тебе. — Что скажешь? — прохрипел Ленский. — Обними и скажу, — улыбается мужчина и снова целует кудри. — Шучу, как я могу что-то скрывать от тебя, родной мой? — Евгений садится на пятки и берет лицо юноши в ладони. — Посмотри на меня… видишь? — он отбрасывает спавшие черные пряди и снова гладит по щеке. — Ну, видишь? Я счастлив. Я всегда был счастлив с тобой. И ключевое слово «с тобой», понимаешь? Не чертова деревня, не блестящие балы, не шумный город, а ты освещал мою жизнь. И здесь я тоже буду счастлив, кто ж меня остановит? — Онегин улыбается в ответ на улыбку. — Тебе не нужно переживать за это. Я счастлив, потому что ты читаешь мне стихи, обнимаешь меня, слушаешь меня, не устаешь целовать. Я счастлив, потому что могу согреть тебя, спрятать, заставить улыбнуться. И, смотри, деньги, местоположение ничего здесь не решают. Мне нужна вода, огонь, комната, ты и мягкая пост… — он поджимает губы, бросив взгляд на кучу лохмотьев позади, и услышал тихий смех. — Стол тоже сгодится, — Евгений улыбается. — Он не выдержит, — тихо проговаривает Ленский, приглушенно смеясь. — А ты когда проверить успел?       Уши и нос юноши, как обычно, покраснели, и Онегин поднял брови, дожидаясь ответа, но больше наслаждаясь его смехом и смущением. Ленский накрыл его ладонью своей, опуская глаза. — Иди же ко мне, — выдохнув, Онегин обхватил его за талию и потянул на себя, откидываясь.       Владимир упал на колени мужчине, наконец, обнимая его за шею. — Я люблю тебя, — шепчет он, утыкаясь носом в шею. — А я люблю тебя, — странно серьезно произносит он, поднимая одну руку на шею, крепче обнимая. — Не извиняйся больше.        Его тоже не отпускает страх. Онегин летел сюда, зная, сколько прошло дней, летел, боясь, что не успеет, представляя самое страшное. Что бы он не оставил дома, все было неважно. Только бы увидеть и услышать юношу. Только бы обнять и никогда больше не отпускать. Ему казалось, что этот больной период в их отношениях остался позади, но вот он вспыхнул опять. И Евгений был рад.       Онегин почувствовал, как пальцы брюнета сжимают его рубашку. Ему придется ещё разбираться с сомнениями в голове юноши, но сейчас Владимир его хотя бы не гонит. Евгений вновь видит блеск в глазах, слышит смех, чувствует, что Ленский принимает его чувства, а это уже хорошее начало. Сколько бы он ни глумился над сладкими стихами молодого поэта, над его клишейными «мы вместе, значит все одолеем», все сводилось к одному — к победе этого романтика. — Я принес тебе кое-что, мой поэт, — Евгений, не выпуская юношу, потянулся к армяку, залезая в карман.       Владимир повернул голову, кладя ее на грудь мужчине и наблюдая за его движениями. — Мне жаль, но… — кряхтел он, выпрямляясь, — но больше мне ничего не удалось захватить. И за написанное не беспокойся, не пропадет — Ларина забрала твою тетрадь, да и я все наизусть знаю.       Мужчина держал в руке две чернильницы и плотный рулон бумаги, из которого виднелось перо.