Кто встретит рассвет

      Мистофелис был слишком молод, чтобы помнить рискованные загулы Бомбалурины и Деметры; на его памяти в племени все было относительно тихо и мирно. Бандиты во главе с Макавити периодически предпринимали наглые вылазки, Джелли не без труда, но успешно их отбивали, и все было просто: здесь свои, там – чужие. Так же, как и прочие, он не одобрял двойняшек за их опасные игры на грани, но даже в дурном сне представить не мог, что однажды сам станет жертвой этих игр. Ведь он никогда не ссорился с Мангоджерри, а Рамплтизер под настроение бывала даже милой и очень убедительно упрашивала научить ее паре-тройке фокусов, желательно с исчезновением предметов. Мистофелис прекрасно понимал, зачем ей это нужно, но какое ему дело до исчезающих с прилавков сосисок? Ему просто нравилось, что даже двойняшки к нему дружелюбны. Именно так в его представлении и выглядело счастье: тихий дом, пусть знавший лучшие времена, но все еще уютный, замечательный собственный человек, который покупает дешевую говядину, на костях и жилах варит себе суп, а все мясные кусочки аккуратно срезает и кладет в кошачью миску, лучший друг Рам Там Таггер, с которым так весело охотиться за приключениями, и прекрасная Свалка. Мистофелис любил быть в центре внимания – а почему бы и нет, с его-то удивительным даром? Ему страшно нравились восторженные писки котят, когда какой-то фокус удавался особенно здорово, взволнованное мурлыканье кошек: «Как, ну как он это делает?!» - и особенно – одобрение и уважение во взгляде старого Дьютерономи. Да, это все было очень приятно, но по-настоящему счастливым его делало понимание, сколько всего нужного, полезного, а иногда и спасительного он в состоянии совершить. Он видел и чувствовал надежду каждого из Джелли – эти голубовато-золотистые огоньки, которые так часто светятся в кошачьих глазах – и, собирая их воедино, создавал магическую волну великой силы. Иногда ему даже самому становилось страшно, сумеет ли он, еще такой молодой и неопытный, удержать эту силу в своей власти, но Дьютерономи его успокаивал: то, что не несет зла, не может причинить вред. «Пожалуй, я бы боялся твоего дара, - признался как-то патриарх, - но у тебя доброе сердце, не затемненное жаждой власти. Будь верен себе, малыш, - и, я уверен, со временем ты станешь одним из главных хранителей племени». Мистофелис действительно не желал никакой власти (зачем ему лишняя ответственность?), ему просто хотелось жить легко и весело, купаться во внимании, любить милую Викторию и ждать от завтрашнего дня только хорошее.       И вот все рухнуло, оставив бессильный гнев, отчаяние и какую-то детскую растерянность: чем же он заслужил все случившееся?       Никогда еще не доводилось ему испытать такого одиночества, такой тоски и оглушающей обиды. И дело даже не в том было, что бандиты хорошенько его потрепали, не в силах уразуметь, что вдали от племени он никакой не волшебник. Он знал, что человек, его замечательный человек, места себе не находит в опустевшей квартире, ведь у него никого нет, кроме Мистофелиса. И виной этому только негодяй Мангоджерри.       Да, Мистофелис не очень доверял двойняшкам, но такой подлости не ждал. Мангоджерри подловил его безупречно, нельзя не признать. Виктория, похожая на облачко в ясном небе, прелестная Виктория, чья красота и грация сражают наповал. Виктория, в чьей белоснежной груди бьется горячее и доброе сердце! Мистофелис был далеко не единственным, кого на прошлом балу покорила эта кошка, но со временем обошел всех соперников. Виктории с ним всегда было интересно, а это, как ни крути, в любви важнее прочего. Два осенних месяца пролетели как один день, и однажды Виктория, встревоженная и расстроенная, сообщила, что уезжает вместе со своими людьми и не знает куда. Конечно, поспешно добавила она, во время первой же прогулки я все вокруг разведаю и обязательно найду дорогу на Свалку. Больше Мистофелис ее не видел. И разве можно было думать о себе, что-то подозревать, вообще рассуждать логически, когда Мангоджерри небрежно обронил, что знает ее новый адрес?       Рыжий предатель очень ловко все провернул, и от этого было вдвойне обидно и мерзко. Мистофелис не ждал ничего дурного – полный самых радужных надежд, он спешил к своей любимой Виктории. А их было пятеро – налетевших со всех сторон бандитов с самим Макавити во главе.       - За что? – только и успел он крикнуть, осознав, в какую западню попал. – Что я тебе сделал?!       Мангоджерри ничего не ответил. Отвернулся и исчез среди кустов.       В последующие дни Мистофелис испытал все чувства от упрямой надежды до полной обреченности. Когда его притащили в подвал на Сент-Джонс лайн, он понял: это конец. Джелли не найдут его, а если и найдут, то слишком поздно. В провонявшем кроличьим пометом и гнилью ящике не было ни воды, ни еды, и, несомненно, никак не по недосмотру. Макавити все еще надеялся сломить волшебника, если и не залучив его к себе в банду на постоянной основе, то хотя бы принудив к сотрудничеству. Мистофелис пытался объяснить, что это так не работает, потом просто махнул лапой. Умирать было очень обидно и страшно, но изменить он все равно ничего не мог.       Из состояния апатии его вывел все тот же Мангоджерри, появившийся возле клетки внезапно и, как решил тогда Мистофелис, выполняя какое-то очередное поручение Макавити. Однако, как ни велик был вновь всколыхнувшийся гнев, сил это не прибавило ничуть. Мангоджерри несколько раз крепко налег на ящик плечом, оценивающе скребнул когтями по доскам и исчез. Каково же было изумление Мистофелиса, когда почти сразу же появилась Деметра, а потом он понял, что Джелли не только его нашли, но и разгромили банду, столько лет считавшуюся непобедимой!       Выбравшись из подвала в окружении потрепанных, но счастливых соплеменников, он глубоко вдохнул… и закашлялся, когда вместо свежего ночного воздуха в грудь ворвался соленый запах крови. Битва еще не закончилась, но он окончательно перестал что-либо понимать. Макавити так и не сумел догнать Деметру, зато от самого него только клочья летели. И трудно такое вообразить, но этим то ли героем, то ли сумасшедшим, решившимся вступить с ним в бой, оказался все тот же Мангоджерри.       - Там, на Свалке, Тиза, и она умирает, - быстро-быстро щебетала Электра в самое ухо. – Ее можешь спасти только ты, так сказал Дьютерноми. Ты ведь спасешь ее, правда?       Тиза? При чем тут Тиза?       - Пожалуйста, Мисто, - тихо проговорил Манкустрап, не отрывая взгляда от поединка. – Прошу тебя, пусть это утро встретят все Джелли.       Мистофелис прищурился. Он все еще с трудом ориентировался в происходящем, но ощущал их надежду – ту самую надежду, всегда питавшую его магические силы. Никто не говорил это ему напрямую, но инстинктивно он чувствовал, что дар, так щедро данный ему природой, может исчезнуть в тот миг, когда он откажется воспользоваться им во благо Джелли.       - Я постараюсь, - ответил он, сосредотачиваясь. Волшебная сила заполняла его от кончиков усов до последней шерстинки на хвосте, двор перед глазами расплывался, таял, сменяясь знакомым и родным пейзажем Свалки. «Пора», - как обычно, подтолкнуло изнутри шестое чувство. Собравшись в комок, он с силой оттолкнулся от асфальта, взмыл в воздух – и приземлился на Свалке.       - Вернулся! – ахнул за его спиной серебристый голос. – Старейший, Мисто вернулся!       Секундой спустя он уже оказался в объятиях Дьютерономи и Джемаймы – а больше, как ему сперва показалось, поблизости никого и не было…       Нет. Была. Он увидел ее сразу же, едва опустив взгляд: истерзанная, едва дышавшая, неузнаваемая Рамплтизер. Та дерзкая, озорная, всегда переполненная бьющей через край энергией Рамплтизер, которая еще недавно умильно, но крайне настойчиво клянчила у него секрет очередного фокуса, а он смеялся, капитулируя перед столь решительным напором. Теперь она лежала неподвижно, как мертвая, и ему пришлось припасть к земле, чтобы заглянуть ей в глаза. Там еще светились, медленно затухая, голубовато-золотистые искры.       И Мистофелис понял: как бы мало ни было у него сейчас магических сил, он сделает все, чтобы спасти любую жизнь. Даже жизнь сестры предателя. И вовсе не из-за страха лишиться дара и потерять свою необыкновенность. Просто иначе до самого конца ему будут сниться угасающие искры надежды.       - Ты поправишься, - пообещал он, ободряюще коснувшись носом подушечки ее лапы. Лапа была безжизненно-холодной. – Все будет хорошо.       Рамплтизер издала едва слышный то ли шепот, то ли стон, в котором только очень чуткое ухо смогло бы различить имя ее брата. Мистофелис поморщился, не без труда гася невольное раздражение.       - Когда я в последний раз видел Джерри, он был жив, здоров и весьма лихо дрался. Так что успокойся, пожалуйста, и расслабься. Иначе ничего не получится.       Ему всегда нравилось исцелять раны: пусть трудозатратно, зато каков эффект! Но прежде он сталкивался лишь с царапинами, попавшими в захлопывающуюся дверь кончиками хвостов, вывихами от неудачного прыжка, порезанными подушечками лап – словом, ничего всерьез угрожающего жизни. Тиза же умирала, а он так устал и ослаб за время плена.       Но он чувствовал отчаянную, яркую веру Джемаймы и ровную, сильную – Дьютерономи. Этого хватит на первое время, должно хватить – пусть без красивых эффектов, пусть без блеска, он сумеет оттащить Тизу от Грани. Свечение магии в его лапах было совсем тусклым, но все же послушно заливало страшные раны, впитывалось в истерзанную плоть, подталкивало еле бьющееся сердце.       - Все, - выдохнул он. – Больше я пока ничего не могу. Может, потом, когда подойдут остальные…       Дьютерономи прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то неслышному и неведомому, а потом широко и с облегчением улыбнулся:       - Все удалось, малыш. Маленький великий волшебник…       Мистофелис устало ткнулся головой в густейший мех патриарха. Немного отдохнуть, совсем немного – и он снова будет готов к чудесам. Сон накатил внезапно, словно обморок, несколько секунд он еще слышал, как почему-то всхлипывает Рамплтизер, а потом не стало ничего – ни запахов, ни звуков.       Он не знал, сколько благословенных минут судьба ему дала на этот сон возле надежного теплого бока, но разбудило его внезапное движение. Дьютерономи, прежде спокойно лежавший на земле, вдруг крупно вздрогнул и поднялся на лапы. И только после этого до потревоженного Мистофелиса долетел отдаленный, но явно ликующий крик:       - Победа!       Первым в центр Свалки ворвался запыхавшийся Алонзо.       - Победа, Старейший, - с трудом переводя дыхание, сообщил он. – Банда разгромлена, с нашей стороны потерь нет…       С ближайшей кучи мусора, дребезжа и громыхая, ссыпались алюминиевый чайник, ржавый таз и Рам Там Таггер, срезавший дорогу по верхушкам мусорных гряд.       - Ночка была что надо! - как всегда, он даже внимания не обратил, что кого-то перебил, кому-то помешал. – Кончился великий Макавити! Все, нет больше короля доков!       - Мертв? – быстро и взволнованно переспросил Дьютерономи.       - Хуже! Вот честно, я бы на его месте предпочел сдохнуть. Он не просто продул поединок, Старейший. Он бежал, позорнейше бежал на глазах у всех своих прихвостней! Эх, Мисто, жаль, что ты этого не видел. Джерри трепал его, как крысенка! Тиза, ты как там, живая? Слышала? Твой братец разделал Макавити под ноль!       Мистофелис потряс головой, отгоняя остатки сна и пытаясь переварить новости. Мангоджерри ухитрился одолеть самого Макавити? В честном поединке? Хотя слово «честный» с именем Мангоджерри вообще сочетается слабо, но он успел застать начало битвы и своими глазами видел: противники схлестнулись один на один, а Джелли, как и велит закон, оставались лишь наблюдателями. Это что же теперь получается, преступник враз превратился в героя? Вон как Таггер заливается, и в кои-то веки – не о собственной великолепной персоне.       Здесь, впрочем, Мистофелис невольно усмехнулся. Слишком давно и хорошо он знал друга, чтобы не догадаться: тот попросту ждет, когда подтянется побольше благодарных слушателей, тогда и настанет время живописать свои подвиги.       Слушатели не заставили себя ждать. Прихрамывая, морщась от боли, на ходу пытаясь зализывать особенно досаждавшие раны, они возвращались на Свалку. Сейчас, когда позади остались все тревоги и напряжение боя, стало видно, как же измотала их эта ночь. Но воодушевление от победы над давним врагом было сильнее усталости: даже те, у кого был дом, туда не спешили. Мистофелис ощущал, как с каждым вновь прибывшим возрастает в нем магическая сила, и улыбнулся уже открыто и счастливо. Племя спасло ему жизнь, и он способен достойно отблагодарить всех прямо сейчас.       - Повремените с разговорами, - сказал он звонко. Магия кипела в его крови, колола изнутри подушечки лап, требуя выхода. – Соберитесь все вместе, и я обещаю, что это утро станет для вас еще радостней.       - Небольшое представление в честь праздника? – добродушно рассмеялся Алонзо.       - Конечно! Фокусник я или нет?       Исцарапанные морды Джелли осветились неподдельным любопытством. Послушно, как котята, недавние грозные бойцы сбивались тесной группой, блестя глазами и с нетерпением предвкушая, что же им приготовил вновь обретенный волшебник. Мистофелис удовлетворенно окинул их взглядом… и понял, что в разномастной палитре не хватает рыжего цвета. Самого рыжего в мире.       - А Бомба где? – удивился он.       Ответить никто не успел, только Электра вдруг вскинула голову, всмотрелась куда-то вдаль и негромко охнула. А в следующий миг Бомбалурина с разгону вломилась в толпу, сорванным голосом рявкнув: «Разойдись!» - и совершенно не заботясь, на чью лапу наступила и кого слишком сильно толкнула плечом.       Мистофелис от неожиданности шарахнулся в сторону, завертел головой, пытаясь понять, что случилось, - и увидел.       В нескольких десятках шагов от всех Мангоджерри медленно оседал на землю, и смотреть на него было страшно. Казалось, кто-то неумелый решил его освежевать, но бросил это занятие на полпути, оставив бесформенный ворох шерсти и рваной плоти. Рамплтизер, все это время лежавшая пластом, вскрикнула и неимоверным усилием перевалилась на живот. Впившись когтями в землю, она рывком протащила тело на несколько дюймов вперед, перевела дыхание, еще один рывок – еще пара дюймов, и снова, снова. Одной вечной Луне ведомо, чего ей это стоило, и чего стоило Мангоджерри снова встать на лапы, чтобы сделать несколько шагов, - но снова рухнул он не раньше, чем все-таки дотянулся до сестры. Так они и замерли там, в самой пыли, молча прижавшись друг к другу.       За спиной Мистофелиса раздался короткий судорожный всхлип. Джемайма изо всех сил пыталась справиться с собой, но слезы струились неудержимо. Дьютерономи шагнул вперед, мягко отодвинув слишком близко крутившегося Таггера, и обнял ее, заслоняя собой от всех остальных: маленькая, гладкошерстная, они почти исчезла в его мехе, заглушившем рыдания. Повернув голову, патриарх внимательно взглянул в глаза Мистофелиса.       - Делай что задумал, малыш, - тихо попросил он.       Бомбалурина тяжело села возле двойняшек. Поперек ее головы тянулась глубокая рана, разорванное ухо висело тряпочкой; сейчас, когда не нужно было больше никуда бежать и ни с кем драться, она словно разом постарела – это неувядающая-то красавица Бомба, самая рыжая, самая обольстительная, всегда и во всем самая-самая! Таггер с независимым видом пристроился рядом с ней, и его тут же ревниво облепил потрепанный, но по-прежнему решительно настроенный «цветник». Манкустрап нежно обвил хвостом лапы Деметры, и она привалилась к нему здоровым боком, несколько раз лизнула подсыхающую царапину на его шее.       Мистофелис быстро огляделся. Ему требовалось всего ничего, небольшая зацепка, отправная точка – и, конечно, эта мелочь нашлась сразу. Бутылочный осколок, давным-давно вросший в землю, тускло блеснул в свете наступающего утра. Особенным, очень плавным движением Мистофелис снял этот блик, на секунду задержал его в лапе – и погнал по земле, словно котенок, играющий клубком. Но это была не игра: он двигался в танце, каждое па которого имело недоступный другим котам смысл, и крохотное пятнышко света становилось все больше и ярче, переливалось бледным золотом полной Луны и нежной голубизной утреннего неба. Еще круг, еще – клубок света стал уже больше самого Мистофелиса, больше даже Дьютерономи, и последнее ловкое движение лапы подбросило его в воздух. Секунду огромный шар невесомо парил над головами Джелли, а затем стал мягко опускаться, растекаясь густым туманом. Мерцающие капли скатывались по взъерошенной шерсти, смывая пыль, грязь и кровь, очищали и смыкали раны, гасили боль. Никогда прежде Мистофелису не случалось так выкладываться, никогда прежде он так отчаянно не боялся ошибиться, совершить неправильное движение, спутать незримые струны, каждая из которых пела собственным голосом в творимом волшебстве. Но сегодня удача несомненно была на его стороне. Он нигде не сфальшивил, не поспешил, не нарушил слышимую лишь ему музыку – и Джелли один за другим вставали, отряхивались, разбрызгивая капли света, с изумлением и восторгом ощущая себя полностью исцеленными.       - Блеск, - потрясенно выдохнул Рам Там Таггер, разглядывая четыре крохотных светлых пятнышка на лапе – там, где она была почти насквозь прокушена кем-то из бандитов. И немедленно поинтересовался: - А чтобы шерсть прямо сразу отрастала, ты тоже можешь?       Мистофелис счастливо улыбался.       - Не все сразу, друг. Я же не всемогущий.       - А вот с последним я бы поспорила! – Деметра сильно, с наслаждением потянулась. Узкая розовая полоска на ее боку почти терялась в шерсти, а сама шерсть блестела так, словно ее вымыли самым дорогим шампунем и вычесали несколькими щетками. Манкустрап следил за подругой взглядом, полным бесконечной нежности.       - Не спорь. Это ваша сила, я просто придаю ей форму и направляю в цель. И… ой!       Бомбалурина лизнула его в нос и обе щеки с такой пылкостью, что все слова вылетели из головы.       - Гений, - сообщила она безапелляционно. – Фантастический и уникальный.       Это был воистину звездный час, и Мистофелис купался во всеобщем восхищении. Макавити или кто там теперь будет вместо него могут удавиться от зависти, все равно им таких чудес не видать!       - Ты великое дело сделал, Мисто, - подтвердил и Алонзо. – Но, Джелли, давайте вспомним, что еще не все позади. Дьютерономи дал срок до завтра. Завтра наступило.       Радость и оживление, сиявшие на мордах, резко потускнели. Бомбалурина недовольно поморщилась:       - Вот нужно же взять и все испортить. Что, обязательно прямо сейчас?       Но Дьютерономи согласно кивнул, и она смолкла.       - Лучше не затягивать, - патриарх тоже не выглядел особо радостным. – Хотя здесь собралось не все племя, но для вынесения приговора достаточно. Манкустрап…       Джелли отхлынули на несколько шагов назад, образовав круг. Суд, догадался Мистофелис. Суд племени! Мангоджерри все-таки ответит за свое предательство!       И встретил отчаянный взгляд Рамплтизер. Она не сказала ни слова, только быстро затравленно оглянулась и обеими лапами обхватила лапу брата. Никакая сила не заставила бы ее отойти от него, занять положенное место среди остальных.       - Я готов, - бесцветным голосом произнес Мангоджерри.       Вот Тизу было жалко. Она, конечно, тоже та еще штучка, но жалость плохо подчиняется рассудку. Мистофелис живо вспомнил, как обещал ей: все будет хорошо. Конечно, он всего лишь имел в виду, что сумеет исцелить ее раны, но ведь обещал. А у двойняшек «хорошо» и «плохо» всегда было одно на двоих, и Тизе сейчас хуже некуда.       - Я не буду повторять сказанного вчера, - хмуро проговорил Манкустрап, глядя в землю. – В чем обвиняется, в чем сознался, как был уличен… Все всё слышали и знают. Добавлю только одно – прости, Джерри, но я предупреждал. Макавити шантажировал его жизнью и здоровьем сестры, а этот балбес, вместо того чтобы сообщить Дьютерономи или хотя бы мне, взял и согласился играть по его правилам. По закону племени каждый может защищать или обвинять преступника. Говорите, Джелли.       - О нет, снова эти разговоры, разговоры, разговоры! – Рам Там Таггер мгновенно вспомнил о своем амплуа самого капризного кота на свете. – Лично я хочу есть и спать, а не вершить правосудие. Что тут церемонии разводить? Джерри свое уже получил, вон как Макавити его отделал. В общем, пусть Мисто решает, он главный пострадавший, а я умываю лапы. Со всем уважением, Старейший.       И, запрыгнув на обрезок трубы, принялся демонстративно приводить в порядок свою поредевшую гриву.       Если бы Алонзо умел метать глазами молнии, Таггер бы уже дымился. Но Дьютерономи смотрел на нахала с задумчивым прищуром, и, несмотря на серьезность момента, быстрая усмешка вдруг скользнула по морде патриарха и спряталась в седых усах. Кажется, он понял что-то, чего не понимали пока остальные, и эта догадка ему нравилась. Алонзо предсказуемо вылез вперед, пылая праведным негодованием:       - Ты не имеешь права самоустраняться, когда речь идет о решении, которое должно принять все племя!       Таггер выплюнул клок шерсти и смерил его ехидным взглядом.       - Еще как имею, умник. Это называется «воздержавшийся».       Этсетера – милая пестрая кошечка, почти никогда не выходившая из тени своего львиногривого кумира – оглянулась на него, бросила быстрый взгляд на Дьютерономи и смущенно потупилась. Ей впервые выпала честь говорить на таком важном собрании.       - Я думаю… - начала немного срывающимся голосом. – Думаю, это справедливо. Пусть решает Мистофелис. У меня все.       Мистофелис сердито покосился на Таггера, который сокрушенно осматривал свой потрепанный хвост и всем видом демонстрировал, что более ничто его в этой жизни не заботит. Этот хитрец вроде бы сохранил нейтралитет, но после его выступления половина кошек тоже перекочует в лагерь воздержавшихся. Значит, вот чему усмехался Дьютерономи.       Голос Деметры был негромок, но тверд:       - Мангоджерри совершил преступление, но я не буду его судить. Каким бы он ни был, сегодня он спас мне жизнь. Я могу лишь просить племя быть милосердным, как некогда оно было милосердно ко мне.       Электра еще недавно была такой же игривой, милой и малозаметной, как и ее подружка Этсетера. Но минувшая ночь сделала ее взрослой.       - Пусть решает Мистофелис, - немного помедлив, сказала она. – Мы с Джерри вместе ходили в разведку и в бою спину друг другу прикрывали. Прости, Старейший, простите меня все. Я не буду его судить.       Мистофелис не верил своим глазам и ушам. Никогда прежде ему не случалось усомниться в справедливости племени, но сейчас… сейчас все словно были бы рады забыть о предательстве Мангоджерри. Сделать вид, что никакого преступления не было вовсе, уже не получится, вот все и пытаются и обычай соблюсти, и без приговора обойтись. Не только кошки из «цветника», нет, вслед за ними даже взрослые серьезные коты один за другим бросают: «Я не буду его судить» - и отводят взгляд. Да это не суд, а фарс, и начало ему положил Таггер. Ничего себе лучший друг!       Вперед выступила Бомбалурина, горделиво поведя целым и красивым ухом. Она так явно упивалась своей вернувшейся ослепительностью, что даже двигалась вновь легко и грациозно, точно магия смыла с нее усталость вместе с пылью.       - Не обещаю быть беспристрастной, - заявила она. – И напомню всем собравшимся здесь, что свой поединок Мангоджерри уже выиграл. Причем не с одним из нас, а с врагом всего племени. Старейший, ты помнишь, когда Макавити в последний раз был побежден одним из Джелли. Одним, - она подчеркнула это слово, пристально глядя на Манкустрапа. Тот дернул усами:       - Вовсе не нужно смотреть на меня так значительно, дорогая Бомба. Если ты про ту драку на балу, то я, кажется, никогда из себя победителя не строил. Отогнать его мы сумели только все вместе, мне он оказался не по зубам.       - Победа в поединке дает преступнику право сохранить жизнь в вечном изгнании, - со своей неизменной педантичностью процитировал закон, который и так все отлично знали наизусть, неуемный Алонзо. И наконец нарвался. Бомбалурина смерила его царственно-презрительным взглядом и процедила:       - То есть ты предлагаешь лишить племя бойца, который сильнее самого Макавити. Шикарная идея, дружочек, непременно следует обдумать ее со всем вниманием.       Вообще-то в ответ на такую неслыханную наглость должен был последовать взрыв негодования, но никто не проронил ни слова. Мистофелис потрясенно переводил взгляд с одной морды на другую. То есть Бомба попросту прямым текстом озвучила то, о чем остальные старались молчать или высказываться экивоками. Вот так, знай свое место. Тобой будут восхищаться, твоей дружбы будут искать, тебя осыплют комплиментами после любого простенького фокуса, но для племени ценнее тот, кто безо всякой магии победил Макавити. У кого нет ни чести, ни совести, ни верности, зато клыки и когти хороши. И, конечно, такого бойца куда лучше осыпать подарками, чем выгнать и настроить против себя. Выгода для всего племени важнее, чем справедливость для одного-единственного кота. Только чем же Джелли лучше шайки Макавити?       Обида была настолько неподъемной, что слезы на глаза навернулись. Больше всего хотелось просто повернуться и исчезнуть со Свалки навсегда. Добежать до дома, забраться к своему человеку на руки и больше никогда, никогда не выходить за порог. Если, конечно, человек еще ждет, а то, может, и он предал. Когда рушится весь мир, странно надеяться на незыблемость хоть какого-то островка.       - Бомба, а ну полегче! – одернул Манкустрап. Впрочем, без особого гнева. – Если у тебя все, дай высказаться другим, а перепалку затевать нечего.       - А у меня не все, - промурлыкала та. – У меня, может, целая речь заготовлена. Я же могу ее произнести, правда?       Манкустрап медленно вдохнул и выдохнул, и Бомбалурина явно поняла, что дальше ломать комедию уже чревато. Согнав с морды задиристую усмешку, она сказала уже серьезно:       - Я не знаю, сколько крови нужно пролить, чтобы смыть вину. Но мне кажется, что той, которая отсюда до Клеркенуэлла полосой тянется, достаточно. Я прошу племя о полном прощении. Вот теперь все.       - Ну, тут ты, пожалуй, высоковато замахнулась, - заметил Манкустрап. Полное прощение означало, что совершенный проступок обнулялся, и даже упоминать его впредь считалось крайне дурным тоном. – Но вот что, Алонзо, Бомба точно права в одном: по факту поединок состоялся. И если бы побеждены были ты, я, Таггер, кто угодно из нас – да, закон гласит ясно: изгнание вместо казни.       - Не припомню, чтобы он просил о помиловании!       Манкустрап утомленно пошевелил усами.       - Я вообще припомню только один раз, когда Джерри о чем-то просил, да и то не за себя. Пересказывать не буду, это личное. Но поединок был, и в результате его племя избавилось от самого опасного врага. Поэтому я считаю так… По совокупности всего, что совершил Мангоджерри этой ночью, вину перед племенем он искупил. Перед племенем, но не перед Мисто. И от себя я повторю уже сказанное большинством: пусть решает Мистофелис.       - Я прошу! Это же из-за меня все, слышите, из-за меня!       Рамплтизер едва могла сидеть, и голос ее, всегда пронзительно звонкий, срывался на хрип. Но она все-таки пыталась заслонить собой брата.       Алонзо закатил глаза, но ответить не успел ни он, ни Манкустрап.       - И я, – прозвенел другой голос, при звуке которого Мангоджерри вдруг заметно вздрогнул. Серебряный голос, который невозможно спутать ни с чьим другим. Джемайма.       - А что скажешь ты, Старейший? – не унималась Бомба. Подумать только, и когда это она успела так возлюбить Мангоджерри, которого терпеть не могла, сколько Мистофелис себя помнил!       Долгий взгляд патриарха скользнул по взволнованным мордам собравшихся, задержался на подсудимом и наконец остановился на Мистофелисе.       - Это правда, - голос Дьютерономи был негромок и сдержан, - до минувшей ночи Макавити был лишь раз побежден в поединке одним из Джелли, но тогда я был моложе и сильнее, а он только вступал в пору зрелости. Теперь же Мангоджерри совершил подвиг, который мало кому по силам. И цену этого подвига мы все видели на его шкуре. Я не буду его судить.       Даже ты, тоскливо подумал Мистофелис. Даже ты, справедливейший и мудрейший, отступаешь. Ну конечно, Бомба ведь не стала бы так откровенно наглеть, если бы не была уверена, что говорит за всех.       Дьютерономи вздохнул.       - Мисто, я понимаю твое возмущение. Но все честно высказали, что у них на сердце. Решить судьбу Мангоджерри должен ты. Племя примет твой приговор, каким бы он ни был.       Ну да, а если я возьму да и скажу только одно слово – «смерть»? Примете? Примете, Старейший ведь обещал. Зубами скрипеть будете, но подчинитесь. Я сам его убью, пусть потом магия навсегда меня покинет, но на один-то удар ее точно хватит! Вот это будет представление – последнее, зато незабываемое! Хотите, Джелли?!       Мангоджерри поднял голову. Секунду Мистофелис смотрел ему прямо в глаза – и успел увидеть там, в тусклой желтой глубине, золотисто-голубой отблеск.       - Дай-ка я скажу, пока ты не превратил меня в струйку дыма. Мне как раз есть что сказать.       Бережно отстранив сестру, он обвел взглядом весь круг.       - Я тут понял кое-что, одну очень важную штуку. Я только один раз ошибся, зато на всю жизнь. Нет, не когда с Макавити связался. Я в вас ошибался, Джелли. С самого начала. А сегодня я стал одним из вас не на словах, а на деле, и это было отличное приключение. И знаете что… спасибо вам. Вы замечательные. Мисто… Манкустрап все верно сказал, сроду я ни о чем не просил. Но слишком много долгов за мной остается. Дай мне время их раздать.       Похоже, очень непросто было ему вытолкнуть следующие три слова.       - Я прошу пощады.       Все-таки струсил, сгоряча было позлорадствовал Мистофелис, но одернул себя. Трус бы не вышел в одиночку на Макавити; да и не всякий смелый вышел бы. Не трусость, что-то другое сейчас сломило гордыню этого шута и задиры, игравшего жизнью, как шариком из фольги. Но ведь какой беспроигрышный ход! И кем я стану для вас, если этого раскаявшегося предателя, по совместительству героя, не прощу? Он же теперь звезда похлеще Таггера!       …Но умирающая Тиза шептала его имя не потому, что он звезда.       …Но Джемайма при виде его ран разрыдалась не потому, что он звезда.       - Решай, - кивнул патриарх.       …А еще можно великодушно простить героя и стать вдвойне героем. Именно эту лазейку и оставил старый Дьютерономи, именно на это и упирает Бомбалурина. Да забирайте вашего Мангоджерри, прыгайте вокруг него, пока он вам очередную пакость не учинит, мне-то что, все равно я сюда больше не вернусь…       Но сквозь злость и обиду вдруг пробилась одна очень ясная, неуместно озорная – или как раз единственно уместная – мысль. Нет, Джелли, я не буду удобным. И я не уйду в рассвет со слезами на глазах. Не Гус, чтобы фарс в драму превращать.       - Я всего лишь скромный фокусник, - постаравшись придать морде самое благовоспитанное выражение, сказал он. – А Мангоджерри – великий боец и защитник племени. Я не буду его судить.       Вот так, Джелли. Если вы тут все такие стратеги, я буду тактиком. Хлопайте глазами, переглядывайтесь исподтишка, досадуйте, что не удалось ответственность спихнуть на меня. Отличный вышел фокус, правда? И без единой капли магии, заметьте!       - Так нельзя!       Ну давай, Алонзо, теперь со мной повоюй, раз о Бомбу усы подпалил.       - Ты повторяешься. Таггер же тебе объяснил. Что сказало большинство? Пусть решает Мистофелис. Мистофелис решил. Все по закону. Манкустрап, я прав?       Смущение, явственно написанное на мордах Джелли, веселило его все сильнее, даже обида отступила. Манкустрап выглядел явно растерянным; нечасто с ним такое случалось. Но ответил сразу, не пытаясь сохранить солидность:       - Я не знаю, честно. Происходит нечто не предусмотренное законом. Это…       - …пустая трата времени, - охотно подсказал Таггер. – Слушайте, у меня отличная идея. Сейчас все расходимся, а через недельку-другую Мисто с Джерри встретятся и разберутся меж собой безо всякой торжественности. Потому что, хвост даю на отсечение, каждому из нас сейчас нужнее всего не копания в тонкостях закона, а полная миска и теплая лежанка. Старейший, умоляю, ну хоть ты скажи что-нибудь.       Дьютерономи медленно встал, и голоса тут же стихли. Все понимали, что точку должен поставить именно патриарх, пусть он и отказался от вынесения приговора. Но любое собрание начинал и заканчивал всегда он, и хоть какое-то правило должно быть соблюдено сегодня.       - Нет, Таггер, это не пустая трата времени. Это урок, который нам всем следует запомнить. Закон не нарушен: у каждого есть право воздержаться. Сегодня впервые этим правом воспользовались почти все. А значит, Мангоджерри остается в племени. Но полное прощение ему придется заслужить, и, думаю, как раз на летнем балу мы и подведем итог всей этой истории. Полгода – достаточный срок, чтобы показать себя. А сейчас всем и вправду нужен отдых. Суд окончен, Джелли.       Мистофелис глубоко и с облегчением вздохнул. Наконец-то все. Наконец-то можно домой, в безопасное тепло, и спать, спать, спать. И никуда не выходить еще много-много дней. Ни о чем не заботиться, ни о ком не думать. Встречать человека у двери, сворачиваться клубочком на его коленях и вместе с ним смотреть телевизор, устраивать милые домашние фокусы, наслаждаться каждым кусочком свежей говядины. Кухня с уютным креслом, старый рычащий холодильник, любимая миска на подоконнике – все это встало перед глазами так отчетливо, что оставалось лишь собрать магию в подушечках лап и прыгнуть, чтобы мгновенно оказаться там.       - Мисто.       Опять этот Мангоджерри, да что же такое!       - Виктория по тебе тоскует. И еще там живет одна бойкая малявка, которая умеет открывать окно. Если передашь ей от меня привет, она тебя впустит. Таггер знает адрес.       Виктория! Мистофелис уже почти привык к мысли, что потерял ее навеки, что Мангоджерри, заводя его в ловушку, просто безошибочно выбрал самую действенную приманку, а на самом деле никакой Виктории в глаза не видел. Но если тот говорит правду – хотя бы для разнообразия, нынешней ночью ведь все встало с ног на голову… Дыхание перехватило, и Мистофелис едва удержался, чтобы не кинуться к Таггеру со всех лап. Нет, нет, сейчас не время. Не может же он после долгой разлуки явиться к Виктории изголодавшимся, пыльным и провонявшим кроличьим подвалом! Нужно восстановить силы, привести себя в порядок… пожалуй, он даже не станет сопротивляться, если человек решит засунуть его в таз с этой мерзкой мокрой водой и щекотной пеной. До вечера как раз хватит времени на все.       На осунувшейся рыжей морде нельзя было прочесть ровно никаких чувств, но Мистофелис не сомневался: Мангоджерри ждет бурной реакции. Не дождется.       Неизрасходованная магия требовала выхода, вздыбливала, как наэлектризованную, каждую шерстинку. Мистофелис изящно шевельнул хвостом. Большой фанерный ящик вырвался из мусорной кучи, спикировал вниз и с треском приземлился в нескольких дюймах за спинами двойняшек. Те шарахнулись с резвостью, мало подходящей недавним умирающим, и Мистофелис не смог сдержать довольной ухмылки.       - Дождь собирается, - любезно сообщил он. – Не стоит спать на голой земле.       И, торжествующе воздев хвост, направился прочь. Последнее слово все-таки осталось за ним, да и кто скажет, что он не имел права хотя бы на такую крошечную месть?