Кто встретит рассвет

      Мистофелис с этим рухнувшим ящиком красиво выступил, что и говорить. Просиял весь, чуть не лопается от самодовольства. Мангоджерри за него прямо порадовался, как же кому-то мало нужно для счастья. В другой раз не постеснялся бы вслух это озвучить, но сейчас было неохота затевать перепалку. Да и ящик оказался очень кстати, земля и вправду холодная, а Тиза, бедная, на ней с вечера пролежала.       - А что, - хмыкнул он, - логово с доставкой. Отлично же. Давай, сестричка, располагайся.       - А ты?       Странно и больно было слышать испуг в ее голосе. Тиза вообще никогда ничего не боялась, даже он порой завидовал ее веселому бесстрашию, что же с ней сотворила минувшая ночь!       - Пф, думаешь, я такой прекрасный ящик тебе одной отдам?       Она робко хихикнула. Вот и хорошо. И можно уже самому забраться в ящик, закрыть глаза и наконец выдохнуть. Все закончилось; все закончилось так хорошо, как он и надеяться не смел. Он жив, Тиза жива, они не изгнанники, жизнь продолжается…       Но Мангоджерри все медлил, оглядывался, шарил взглядом по мусорным закоулкам. Манкустрап коротко и строго кивнул ему, Бомбалурина отсалютовала хвостом. Рам Там Таггер, наконец приведя в относительный порядок остатки роскошной шерсти, задорно подмигнул – впрочем, кажется, это больше адресовалось Тизе – и удалился в сопровождении своего неутомимого цветника. Все были здесь, на виду… а он искал Джемайму – и не находил. Куда она пропала, почему он не успел заметить?       - Ты меня так больше не пугай, ладно? – тихонько попросила Тиза.       Не пугай? Да кто бы говорил!       - Вообще-то взаимно! Ты чем думала, когда на Макавити полезла? Хвостом? Ты его не знаешь, что ли? Ты про его ближнюю свору забыла? Ты…       Он осекся. Сестра смотрела на него – и смеялась.       - А ты?       И до него наконец дошло. Он одолел Макавити только потому, что не думал о собственной шкуре. Он просто сражался за Тизу. Но и Тиза сражалась за него точно так же. Не встань на ее пути шестеро, она бы победила. Не от безрассудства она бросилась в этот бой. Это был единственный шанс спасти брата-преступника от расправы – выкупить его жизнь головой Макавити. И собственной жизнью заодно.       - Чокнутая, правильно Таггер сказал, - проворчал он, пытаясь сглотнуть комок в горле. – Спи давай.       В первый и, наверное, последний раз он увидел в ее глазах нескрываемую, беспредельную нежность. Это была какая-то совсем новая, незнакомая Тиза, пусть и родная до последней полоски на хвосте.       - Сам дурак, - сказала она. * * *       Утро было тихим и теплым, однако нос – этот великолепный, не знающий ошибок и погрешностей прибор, точности которого люди со всем их техническим прогрессом могут только завидовать – уже давно хотелось прикрыть лапой или хвостом. Если однажды люди смогут предсказывать изменения погоды так же верно, они воистину сравняются с кошками, но вряд ли это когда-то случится. Нос сообщал старому Дьютерономи, что до перемены ветра осталось совсем немного и хорошо бы вовремя вернуться домой. Пусть толком промочить его мех мало какой ливень может, но при похолодании всегда ноют суставы, так что сейчас нужно успеть добраться до теплой подушки возле обогревателя. Джемайма, с неизменной своей чуткостью поняв, что пришло время расставаться, вздохнула и с видимой неохотой отступила на шаг.       - Спасибо тебе, Старейший, - шепнула она. – У меня бы сердце разорвалось, если бы не ты.       Дьютерономи мог бы ответить, что ее сердцу предстоит еще множество испытаний, о которых она пока даже не подозревает, как не подозревает об удивительной силе, данной ей природой. Но, конечно, ничего не сказал. Когда-нибудь, став зрелой и мудрой, пережив много печалей и радостей, подарив жизнь не одному помету котят и оплакав уход не одного друга, она сама заметит в себе нечто необычное. Только тогда он поведает, какой путь ей уготовила судьба. От мысли, что именно эта кошка однажды проводит его к Грани, у старика теплело на душе. Когда пробьет его час, он уйдет легко и спокойно, твердо зная: и без него племя будет процветать. Но это будет нескоро: еще не бывало такого, чтобы Провожающий умирал, не дождавшись, пока преемник достигнет расцвета зрелости. Он не знал, почему так, какие силы оберегают обоих от смертельных болезней и несчастных случаев, да никто и не дал бы ему ответа. Это просто незыблемое правило, идущее от начала времен, и, пока сохраняется преемственность, Джелли остаются Джелли.       Живи, храбрая Джемайма, гори в своей любви, плачь и смейся так, как возможно только в юности, пей взахлеб эту жизнь! Она будет долгой, очень долгой. Но даже тогда, когда глаза потеряют былую зоркость, когда звонкое серебро голоса сменится надтреснутой медью, когда тело станет стремиться к покою, а не к развлечениям, когда ты уже не сможешь за один вздох взлетать на высокое дерево, когда поблекнет твоя чистая, яркая, ясная красота – огонь твоего сердца не угаснет, он будет согревать ровным теплом многие поколения Джелли и освещать путь всем, кого ты поведешь к Грани. А пока слишком много нового, удивительного, неизведанного у тебя впереди, чтобы я посмел хоть единым словом намекнуть о бремени, которое однажды ты примешь.       - Ты знаешь, где я живу. Буду рад, если забежишь поделиться новостями.       Он хотел бы задержаться, сказать еще несколько ободряющих слов, но Джемайма уже сама справится с чувствами, а вот Мистофелис сейчас уйдет, и уйдет крепко обиженным на соплеменников. Меньше всего Дьютерономи хотелось, чтобы для маленького самоотверженного волшебника, настрадавшегося в плену и тем не менее нашедшего силы столь щедро отблагодарить своих спасителей, все закончилось горечью разочарования. В несколько прыжков обогнув останки автомобиля, он заметил мелькнувший впереди черный хвост и негромко окликнул:       - Мисто! Подожди-ка меня, малыш, нам ведь по пути.       Мистофелис явно торопился, но из уважения к патриарху все же сдержал шаги. Некоторое время оба шли молча, потом Дьютерономи мягко спросил:       - Что такое сказал тебе Мангоджерри напоследок? Не припомню, чтобы ты прежде швырялся почтовыми ящиками.       На выразительной морде волшебника не мелькнуло ни малейшего смущения; напротив, в глазах блеснули искры.       - Ну… скажем так, он извинился. Правда, в своей неподражаемой манере.       - А ты, насколько я понимаю, извинений не принял?       Мистофелис снова помолчал и вздохнул:       - Я был очень зол на него, да и сейчас зол. Ну как объяснить, Старейший… Ведь даже не во мне дело, я просто неудачно подвернулся. Он всех нас предал, предал уже давно, когда только стакнулся с Макавити. Пусть сегодня он одержал великую победу, пусть спас Деметре жизнь, но предательство-то все равно было!       Да, ему определенно стоило выговориться. Дьютерономи не зря поспешил.       - И все же?..       - Я растерялся, когда Таггер, Манкустрап, даже ты отказались судить. Особенно ты. Это было… внезапно. От меня же всегда ждали только фокусов, а стать единственным судьей…       - И, как вижу, тебе не понравилось.       - Совсем не понравилось, - признался Мистофелис. – До сих пор не по себе. Когда все, и даже ты, вдруг отстраняются и говорят, что решать только мне… А за кого мне решать? За племя? А племя его судить не хочет, значит – простили.       - Ну, так не все же. Алонзо…       - Алонзо только бы пошуметь. А судить и он не стал. Бомба честнее всех оказалась…       - Да, она действительно была честна, хотя и пошла напролом. Смерти Джерри не боится, а изгнание его бы только озлобило. Но вот что я скажу: раз она поверила в него, значит, видит в нем то, чего пока не видишь ты.       - Крепкие мускулы и белые зубы?       Дьютерономи невольно усмехнулся.       - Уверяю тебя, дело не в том. Бомба немало пожила на свете, у нее есть и опыт, и мудрость, и проницательность. Да, выдающийся боец племени выгоден, но только если верен. Макавити был лучшим бойцом из всех, кого я видел, но никто не пытался его остановить, когда он уходил, ни единого голоса не раздалось в его защиту. А вот за Мангоджерри вступились. Самонадеянности и безрассудства в нем хватает, но есть и верность, и отвага. И я не сомневаюсь, что он извлек урок из происшедшего.       - Не просто вступились… - сарказм в голосе Мистофелиса сменился задумчивостью. – Знаешь, Старейший, если совсем честно… Мне очень хотелось отомстить. Вот все четыре лапы чесались. Разом, при всех, по закону. Но я видел Тизу, как она ползла к нему, я видел Джемайму - она не задумываясь разделила бы с ним любой приговор. А если кого-то любят так сильно, наверное, есть за что. Может, это слабость, но… я не желаю им горя. И не хочу ничьей крови. Бомба права, слишком много ее пролилось.       Последние мусорные кучи остались позади. По изъезженной бульдозерами земле ветер гонял крохотные смерчи пыли, невдалеке сигналили машины и сердито каркали две вороны, не поделившие пакет с остатками жареной картошки. Утро закончилось, начинался день – шумный и суетливый день большого города. Еще два переулка, и Мистофелис свернет к своему дому. Скорее всего, Дьютерономи нескоро вновь его увидит: залечивать душевные раны и набираться сил молодые предпочитают подальше от стариков. А когда увидит, это будет уже новый Мистофелис: более взрослый, более умудренный. После всего пережитого юному волшебнику больше не стать доверчивым, беззаботным и ниоткуда не ждущим подвоха, как прежде; последние дни оставили на нем неизгладимый след. Оставили, но не сломили. Теперь Дьютерономи уверился в этом окончательно.       - Ты помнишь Гризабеллу?       Мистофелис удивленно повел ушами: конечно, он помнил, ведь меньше года прошло, но при чем тут она?       - Она была моложе меня, но все-таки очень стара, и жизнь ее не щадила, так что она вернулась умирать. Казалось бы, зачем возвращаться туда, где тебя не ждут и не рады видеть. Но она пришла, она билась за право быть услышанной. И знаешь почему? Потому что верила, что племя, которое она так мало ценила когда-то, все же будет милосердно к ней и подарит последнюю радость – уйти достойно, любимой и любящей. Когда я провожал ее, она светилась счастьем и была прекрасна, как никогда в молодости, и такой ее сделали вы. Мангоджерри повезло больше, ему хватило одной ночи, а не целой жизни. Он никогда не станет добропорядочным котом, но никогда и не предаст снова. Потому что наконец понял: как бы он по молодости и глупости ни отвергал племя, племя не отвергло его. И я счастлив сейчас, очень счастлив. За него, за Тизу, за всех нас, а более всего – за тебя.       Замедлив шаги, он снова внимательно посмотрел на притихшего Мистофелиса и мягко добавил:       - Только сильным сердцем дан дар сострадания. Ты прошел испытание самой сладкой и страшной властью – властью над жизнью врага – и остался собой. * * *       Свалка пустела. Кошки устало разбредались, куда хватало сил – кто домой, кто в логово, кто в поисках временного убежища поблизости. Спрятавшись за стиральной машиной, Джемайма издали наблюдала, как двойняшки заползают в ящик, так эффектно преподнесенный Мистофелисом. Магия залечила их раны, но добраться до своего чердака они смогут нескоро. Дня два, а то и больше, им придется отлеживаться здесь. Сердце разрывалось от желания подбежать к ним, обнять, рассказать, как счастлива за них обоих, но она не двигалась с места. Слишком много потрясений им выпало сегодня, чтобы еще оставалось дело до нее.       И тут ее осенило. Как бы ни относились к ней теперь Тиза и Джерри, она все еще может принести им пользу. Украденный фарш! Да, она искренне раскаялась в своем поступке и обещала себе больше не воровать, но этот фарш уже не вернуть, он валяется в кустах и протухнет безо всякой пользы, если его раньше не найдут лисы. А что подкрепит силы лучше свежей говядины?       Как ни устала Джемайма, эта мысль разом придала ей бодрости. Она еще успеет вдоволь пострадать и поплакать в одиночестве, но не сейчас. Цепкая память истинной бродячей кошки запечатлевает все пройденные маршруты, и отыскать те кусты никакого труда не составит. Нужно только поторопиться.       Бежать было далеко, но Джемайма себя не щадила. Ничего, потом у нее будет куча времени, чтобы отоспаться и залечить стертые лапы. Только бы ее не опередили лисицы или крысы! С крысой она, пожалуй, справится, но для лисы и сама легко может стать добычей.       Ей удивительно, просто несказанно повезло. Совсем недалеко от кустов, где она бросила свой трофей, змеился отчетливый запах лисьего следа, но небрежно прикопанная упаковка с фаршем оказалась нетронутой: видимо, ветер дул со стороны лисицы, когда та проходила мимо. Настороженно прислушиваясь ко всем звукам, Джемайма половчее ухватила добычу зубами, мысленно скомандовала себе не ныть и не расслабляться до самой Свалки и со всей возможной скоростью пустилась в обратный путь. Пару раз за ее спиной раздавался человеческий смех – «Смотри, смотри, вот это добытчица!» - и, подстегнутая им, она неслась еще быстрее.       Когда она, целая и невредимая, вернулась, у нее не осталось сил даже порадоваться успеху, так отчаянно болели челюсти, плечи и шея. Кое-как она добрела до ящика двойняшек и опустила упаковку на землю. Те спали, но, когда она вспорола пленку когтями, Мангоджерри приоткрыл глаза и с трудом сфокусировал на ней взгляд.       И она сбежала. Самым позорным образом сбежала, почему-то придя в ужас от мысли, что вот сейчас он окончательно проснется и снова скажет нечто хлесткое и злое. В какую-то секунду ей показалось, что она слышит его голос, но дребезжание вывернувшейся из-под лап консервной банки все заглушило. Только перемахнув несколько высоких гряд мусора, Джемайма остановилась, пытаясь выровнять дыхание.       По-хорошему, стоило бы дойти до подвала, где в последние месяцы было ее логово, но она так набегалась за прошедшие сутки, что еще об одном пути даже думать не хотелось. Ничего, на Свалке хватает уголков, где можно прикорнуть.       Под сломанным креслом, где ей уже случалось раньше отдыхать, обнаружились крепко спящие Манкустрап с Деметрой. Вот у кого все хорошо, вздохнула про себя Джемайма, и теперь их союз станет еще крепче. Они сражались плечом к плечу и вернулись с общей победой. Может быть, после этого призраки прошлого оставят Деметру, и она сможет просто быть счастливой. А значит, счастлив будет и Манкустрап.       Тихонько отступив, чтобы не потревожить их сон, она снова побрела в поисках убежища.       Из разбитой бельевой тумбы свешивался знакомый хвост – еще вчера роскошный, а сейчас подранный и клочковатый. Значит, Таггер, как ни красовался, все-таки не дошел до дома. Но просить его потесниться нет никакого смысла: он совершенно точно не один, а тумба не резиновая. Она знала еще одно неплохое место возле гаражей, но там недавно объявился целый выводок крыс, а ей вовсе не хотелось проснуться без ушей. В конце концов, обнаружив кучу какого-то тряпья, она решила не искать ничего лучшего и хоть немного отдохнуть под открытым небом, а после уж как повезет. Тряпье было слежавшимся и воняло масляной краской, но она так устала, что провалилась в сон, даже не успев довылизать натруженные лапы.       Но очень скоро ее разбудил холод. Ветер переменился и дул короткими злыми порывами; кроме того, начал накрапывать дождь. Если не везет, то не везет во всем, подумала она, сползая на землю и соображая, куда бы направиться теперь. Подушечки лап на каждый шаг отзывались резью, от запаха краски болела и кружилась голова. Холодильник с оторванной дверцей, вспомнила она. В металлическом корпусе будет холодно, но хотя бы от дождя и ветра там укрыться можно, а потом хватит сил и добраться до подвала.       Слегка пошатываясь, Джемайма пустилась в обратный путь мимо центра Свалки. Перед глазами вдруг, словно наяву, возник тот шерстяной платок, который осенью приволокла ей Тиза, такой большой и теплый… он все еще лежит где-то там, на чердаке, куда ей теперь нет дороги. Только лишившись друзей, она поняла, что они были ей не просто друзьями – семьей. Тиза опекала ее, словно старшая сестра, а Джерри…       - Я люблю тебя, - остановившись, произнесла она вслух. – Может, для всех ты не самый лучший в мире кот, но для меня все равно самый лучший. Я даже не представляла, как сильно тебя люблю. Бомба сразу все поняла, а я дура. Вот так, Джерри. Ты не услышишь, но мне очень нужно это сказать. Хотя бы сейчас, пока я пьяная от этой вони. Потом ведь не решусь.       Ветер смахивал слова с губ, сминал, отбрасывал в сторону, а дождь вколачивал их в землю.       Ящик двойняшек стоял в стороне от ее пути, но ее тянуло туда неудержимо.       Я просто зайду посмотреть, поели они или нет, убеждала она саму себя. В конце концов, стыдно быть такой трусихой! И пусть Джерри говорит что хочет. А я ничего не скажу, ничего. Только спрошу, как они себя чувствуют. А если спят, то и вовсе не побеспокою.       Но они не спали.       - Ну где тебя носит, - проворчала Рамплтизер. – Ждешь, когда протухнет, что ли?       Ровно треть фарша в лотке осталась нетронутой.       В который уже раз Джемайма почувствовала, как подступают слезы, но на сей раз это были слезы бесконечного облегчения. И зачем она навоображала себе невесть что? Как вообще могла подумать, что друзья в один миг вычеркнут ее из своей жизни? Вот в этом она действительно виновна перед ними, а вовсе не в том, что показала Манкустрапу и Алонзо их логово. Мангоджерри смотрел на нее прямо и ясно, и глаза у него снова были теплыми – такими теплыми, что в груди стало горячо, и она уже не дрожала под холодным ветром. Предчувствие чего-то радостного и необыкновенного нахлынуло внезапно и сильно, даже дыхание перехватило.       - Не убегай, - тихо попросил он. – Мне ведь за тобой не угнаться.       Вот оно и случилось. Все мартовские серенады, все страстные признания, все клятвы, скрепленные дурманящим светом луны, - всё это теперь было в ее жизни, уложившись в несколько простых слов.       - Я… - от волнения голос сорвался на какой-то дурацкий писк; она страшно смутилась и чуть не закрыла морду обеими лапами. Ну почему в такой момент обязательно должно произойти что-то нелепое! Но в желтых глазах Мангоджерри, светившихся все ярче, не было ни тени насмешки – только надежда. И, собравшись, сглотнув комок в горле, она сказала твердо:       - Никогда.       - Джерри, да отвернись уже, дай ей поесть! – влезла Рамплтизер со своей неизменно великолепной бесцеремонностью. – Кусок же в горло не пойдет, когда ты так пялишься!       Мангоджерри, не оборачиваясь, ловко хлопнул ее по загривку хвостом.       И Джемайма счастливо рассмеялась. У нее снова была семья – да, вот такая, с которой не соскучишься, и никогда она не пожелает иной.       Жадно проглотив свою порцию, она старательно вылизала всю упаковку (дождь расходится – отлично, скоро будет полный лоток воды), уже безо всякой робости забралась в ящик и благодарно потерлась щекой о плечо Тизы.       - Фу, ледышка, - фыркнула та. – Сама замерзла и нас заморозишь.       Никогда прежде Джемайма не знала, что огромное, почти невозможное в своей огромности счастье складывается из таких простых вещей – из стука дождевых капель, серого утра, теплой фанеры под измученными лапами, смеющегося взгляда названой сестры и первого нежного прикосновения того, с кем отныне и до самой Грани она пойдет одной дорогой. Это ведь и называется домом – настоящим домом уличной кошки.       Мангоджерри сдвинулся назад, освобождая ей нагретое место, и она свернулась клубочком у его груди, исчерченной свежими шрамами. Скоро шрамы зарастут новой шерстью, и внешне все станет прежним: двойняшки снова будут безобразничать, а она – выслушивать за них нотации от старших кошек. Но что-то прошедшая ночь изменила в них, да и в прочих Джелли, она знала точно. И еще знала, что ей больше никогда не придется завидовать Деметре. Негромкое урчание Мангоджерри, его лапа, с готовностью подставленная в качестве подушки, и язык, заботливо расчесывающий ей мокрую шесть на затылке и спине, обещали это яснее любых слов. Ветер посвистывал, обтекая ящик, неровно стучал дождь, а Джемайме наконец-то было по-настоящему тепло. * * *       - Ну что, все в сборе, ты наконец доволен? – голос Тизы был еще сиплым и слабым, но знакомые озорные нотки звучали в нем вовсю. Мангоджерри скосил на нее глаз:       - Я? Да. Совершенно и неоспоримо.       - А я бы, знаешь, послушала, как ты опять скажешь, что все кошки Джелли как на подбор скучные до зевоты и недостойные твоего драгоценного внимания.       - Ну почему же все. Вот, например, знаю я одну – отменная язва. И, кто бы мог подумать, это моя собственная сестра.       - Представить невозможно, как такое могло получиться!       Поудобнее привалившись к его боку, Рамплтизер широко и сладко зевнула.       - Ночь была совершенно дурацкая, но закончилась прямо здорово. И знаешь, братишка, что я тебе скажу…       Он повернул голову, настороженный ее серьезным тоном.       - Я тебе скажу, фарш был просто отличный. Напомни мне стащить такого, как встану на лапы. Нужно же все-таки отпраздновать твою свободу… и все остальное, - конец фразы потонул в новом зевке.       Мангоджерри беззвучно рассмеялся. Ну да, а чего он ждал? Это же Тиза.       - Непременно! А еще я знаю магазинчик, там шикарные креветки в больших пакетах. Так что ты мне тоже напомни.       Джемайма прерывисто вздохнула во сне, передернула ушами, и он осторожно положил подбородок ей на холку. Что ей снится, какие страхи тревожат, как ее защитить от них, пусть даже призрачных и ненастоящих? Разве что обнять покрепче, намурлыкать в ухо, что все плохое и страшное ушло вместе с ночью, а впереди только хорошее: и весна, и веселые приключения, и чердачная лестница, по которой он готов сколько угодно возить ее на спине – уже не по необходимости, а просто дурачась. Защитник из него, конечно, так себе, но придется учиться. Научился же воровать, драться и ерничать, значит, и чему-то новому тоже научится. Времени-то полно – целая жизнь. Ему, не ждавшему увидеть рассвет, она теперь представлялась бесконечной и непременно счастливой – отныне свободная, только его собственная жизнь.       Да, теперь все были в сборе – все, кого он любил, и наступивший день обещал стать куда светлее долгой череды предыдущих.

КОНЕЦ