Антитриггер

— Нет, — сказал Баки и вернулся к тому, чем занимался. А именно к чистке ватной палочкой зазора между пластинами на бионике. — Да какого хрена нет-то?! — возмутился на это Тони — их спор длился уже почти час — и ткнул металлическое предплечье отверткой, — тебе жалко, что ли?       Баки сжал пальцы, ощерив пластину на тыльной стороне запястья, и провел по кромке, зачищая от невидимой грязи. Он покосился на сердито вышагивающего по гостиной Старка и позволил себе улыбнуться уголком губ. Ему определенно нравилось раздражать Тони. Поэтому сейчас он спорил скорее из проснувшейся свербящей внутри вредности, нежели всерьез.       В голове мелькнула смазанная вспышка воспоминания: вот Стив хмуро сдвигает брови, недовольно поджимает губы, скрещивает руки на груди и смотрит исподлобья, готовый до последнего отстаивать свою точку зрения, а он, Баки, из чистого азартного чувства, наполнившего его до краев, начинает ему перечить. Хотя внутри уже давно согласился из-за приведенных аргументов на что бы то ни было. И спорят они до хрипоты и сорванного голоса. А сам он потом громко и по-доброму смеется, глядя на дующегося Стива.       Баки вздрогнул, на секунду замер, но, взяв себя в руки, вернулся к чистке бионики. Такие небольшие проблески появлялись все чаще и чаще и порой заставали его не в самых удобных местах. И не всегда они вызывали доверие или приятные чувства. И тем не менее это были кусочки его жизни. Воспоминания с тихим скрипом и сопротивлением вставали на положенные места. Позволяли заполняться, становиться цельным, собранным из старого и нового человеком. Покрывали его слой за слоем, обволакивали и заставляли ледяной панцирь таять, эмоционально обнажая все больше и больше. И казалось, что для того, чтобы плотину памяти прорвало окончательно, стоило всего лишь оказаться рядом со Стивом. — Позволить Романовой залезть в свою голову — это пожалуйста, а мне поковыряться в этой детке… — Тони коснулся кончиками пальцев холодного металла руки и мечтательно прикрыл глаза, — так хер. Где справедливость, Барнс? На ее основе я смог бы заняться разработкой высокотехнологичных протезов для детей-инвалидов или военных. А для тебя мог бы смастерить что-то полегче и посовременней. Да и в конце концов, там могут быть жучки! Я не хочу, чтобы одним прекрасным утром на базу вломились чертовы пауэрлифтеры в черных костюмчиках с красной осьминожкой на груди — терпеть не могу морепродукты. В чем проблема? Тем более когда начнется компания по твоей реабилитации, показываться на публике вот с этим, — кончик отвертки уткнулся в красную звезду на плече, — хреновая идея. У людей могут возникнуть ненужные ассоциации. У нас и так шаткое положение. — Между прочим, это была твоя идея — выдвинуть мою кандидатуру в качестве психотерапевта для Барнса, — усмехнулась сидящая в кресле Наташа, — я не претендовала. Да и не могу я отказать горячим мужикам, вламывающимся ко мне в апартаменты в шесть утра с парочкой ножей под штанами. Или это были не ножи? — Как не смогла отказать Стиву, ворвавшемуся за пару часов до меня? — Баки покосился на Наташу, хитро улыбающуюся и облизывающую ложку с мороженым на грани приличия, отложил палочку и, крутанув запястьем, защелкнул торчащую пластину. — А ты сам-то смог бы? Я вообще к нему питаю нездоровую слабость: так и хочется потискать за щечки, — мурлыкнула в ответ Наташа, дразнясь.       Старк сжал переносицу пальцами, потер глаза и тряхнул головой. — Кампания по реабилитации? — Баки вернул внимание на Тони и потянулся к мягкой ветоши и полировочной жидкости. Смочил ткань, отчего помещение наполнил резкий химический запах, и стал натирать пальцы. — Да, Пеппер решила, что сейчас подходящее время. Это должно помочь нам выяснить, кто же в правительстве бодренько шепчет «Хайль Гидра» направо и налево. Они должны будут отреагировать в открытую, — Тони отложил отвертку на стол и выхватил из тонких пальцев Наташи ведерко, загреб ложкой подтаявшую массу и сунул ее в рот, — Зимний Солдат принадлежал «Гидре» и слишком ценен как проект и первоисточник сыворотки. Брюс разобрал формулу, введенную в кровь мадам с завода, — до успеха там очень далеко. И да, это скорее токсин, как я изначально и предполагал, а не сыворотка: физические показатели в разы выше, чем у простого человека, близки к показателям Кэпа, но на этом и все. В остальном же эта хрень разрушает внутренние органы без дополнительных доз и провоцирует ускоренное старение организма. Думается, об этом их умники умолчали, когда набирали подопытных.       Ветошь скользила по ладони, запястью и предплечью, отчего металл начинал ровно и красиво блестеть. Баки мягко, почти ласкающе проходил пластину за пластиной, подушечкой большого пальца, обернутого тканью, потер звезду — чертов символ того, кем он стал, — пока не дошел до самого плеча. Там он аккуратно, чтобы не коснуться кожи, испещренной яркими рубцами, с которыми не могла справиться даже сыворотка, прошелся по стыку плоти с металлом и протянул ветошь в сторону Наташи. Та плавно соскользнула со своего места и принялась полировать ему лопатку.       Сказать, что Тони удивился, — значило промолчать. Он закусил кончик ложки и наблюдал за размеренными движениями тонких пальцев на металле. — Пять дней, как Роджерс на миссии, а ты уже смогла склеить его ментального близнеца, — пробормотал Тони под нос и опустился в освободившееся кресло, — а как же история любви длиною в семьдесят лет? — Кто первый встал, того и тапки. Если задуматься, я склеила его еще году этак в 99-м. Вот были времена, — Наташа сладко зажмурилась, и почти можно было поверить, что воспоминания приятны. Почти. — У нас не было выбора, — хрипло проговорил Баки, опустив голову и спрятав лицо за завесой волос.       Наташа тихо хмыкнула, вложила в металлические пальцы тряпку и отошла на пару шагов, скрестив руки на груди и отворачиваясь к окну. — Почему мне кажется, что я попал в какую-то третьесортную мелодраму, краткий сюжет которой мне забыли рассказать? — Тони постучал ложкой по губам, переводя взгляд с Наташи на Баки, а затем и вовсе ее отложил, — ну да ладно, никогда не любил мыльные оперы.       Баки откинулся на спинку кресла и молчал. Знал бы Старк, насколько он оказался близок к истине…       Тогда ночью, увидев Стива и эту девицу, которая с вызовом смотрела в глаза и представилась как Шэрон Картер, у него просто все скрутило внутри, опалило и выжгло острым чувством ревности. Яркой. Горячей. Темной. Заставляющей задохнуться. Застилающей мозг пеленой. Казалось, вытравленной множеством обнулений, но нет.       Снова Картер.       Это выглядело насмешкой судьбы.       В 40-е Баки понимал, почему Стив выбрал Пегги. Честно. Он убедил себя в этом. Таких характера, харизмы и силы воли, замешанных на стенодробящем упрямстве, не было ни у одной из сладких девушек из подтанцовки, бесстыдно льнувших к мощному телу и готовых на все. Только бы идеальный Капитан позволил запустить тонкие пальчики в штаны. Ни у сосредоточенных, уставших медсестер, которые, прикрываясь профессионализмом, беззастенчиво лапали литые мускулы, скользили ладонями по прессу, выискивая серьезные повреждения (которых в силу сыворотки у Капитана быть не могло), и жадно пялились на смущенно стоящего перед ними в одних трусах и потирающего шею широкой ладонью Стива. Голодно, липко, как на кусок отборной вырезки в витрине магазина. Ни у суровых дамочек в военной форме, нет-нет, а сновавших по разбитому лагерю с грудой бумаг в руках. Профессионалки все как одна, а все равно заискивающе улыбавшиеся и взглядами раскладывающие символ нации на ближайшей горизонтальной поверхности.       И тогда, в 40-е, Баки готов был смириться с этим выбором Стива: уж лучше волевая и эффектная мисс Картер, чем все эти бесхребетные пустые девицы (если уж сам он не может быть с ним в том самом смысле), — но внезапно их отношения изменились. Неуловимо, невидимо для посторонних глаз, но изменились. Пегги больше не проскальзывала ночами в палатку к Стиву, а он перестал украдкой касаться ее и бросать нежные взгляды. Да, для всех они все еще были близки, но уже совсем не как любовники. Друзья, боевые товарищи, соратники — кто угодно, но точно не любовники. Баки видел это наметанным взглядом снайпера и как лучший друг. Он вспомнил охватившее его ощущение странного, неправильного довольства. И то, что совесть осталась глуха к этому чувству.       Тогда готов был смириться, но не сейчас.       Сейчас, стоя на пороге кухни, опираясь плечом о дверной косяк, он смотрел на мягкий поцелуй Шэрон сквозь призму видения Зимнего Солдата, не знавшего ничего, кроме целей, холода, боли и разъедающей внутренности пустоты, не имевшего права на желания или на что-то личное, — и понимал, что на сей раз он не отступит. Заберет себе то важное и нужное, то главное и сокровенное, то грязное и желанное, эпицентром которого являлся Стив в его жизни. Чего бы это ни стоило. Едкий коктейль из эмоций с выдержкой более чем семьдесят лет. Он растекался по выжженным венам, наполнял и пьянящим чувством собственности бил в голову. Нынешнее время позволяло быть откровенным и эгоистичным в таком громком «я хочу!», свернувшемся взведенной спиралью и царапающим изнутри.       И совесть снова молчала, когда он бескомпромиссно и жадно целовал Стива на глазах Шэрон, прижимая к столу, метя собой, заявляя права, открыто и явно; когда Стив торопливо отвечал, неосознанно вскидывая бедра навстречу и возбуждаясь от этого, целовал, совершенно позабыв про девушку, что столь честно заявила о своем желании, реагируя так правильно для Баки и так неправильно для Шэрон.       Совесть молчала, потому что, несмотря на все те нелепые, пропитанные смущением доводы, которые Стив выстанывал от горячих губ на шее и ловких пальцев в штанах, он все равно откровенно льнул стоящим членом к широкой сухой ладони, откидывал голову назад, подставляя беззащитное горло под жалящие поцелуи-укусы, и судорожно, нетерпеливо возился с завязками на штанах Баки.       Хотел его.       Позволял ему.       Сдавался без боя.       Просто потому, что это был Баки.       И совершенно не имело значения, что всего спустя несколько минут после того, как Стива выкрутило в оргазме, прошившем тело крупной дрожью, он сбежал.       Потом, несколько позже, когда Баки смог успокоить сумасшедшее сердце и взять под контроль пульсирующие и ярко бьющие, удушающие своей силой эмоции — влечение взаимно, черт возьми, взаимно! — он нашел Стива у Романовой.       Они пили чай из пузатых чашек, сворачивали ажурные тонкие блины трубочками, откусывая от них сразу половину, и ложками ели пахнущее вишней варенье прямо из банки. Наташа тогда лишь широко улыбнулась на его хмурую рожу, встала и наполнила чаем еще одну кружку, жестом предлагая присоединиться. И во всей этой атмосфере было столько умиротворения, доверия Стива к той, которую сам Баки помнил с холодными пустыми глазами идеальной убийцы. Помнил всю в крови, мечущуюся и дико кричащую от разрывающего голову тупой болью кода, безжалостную и единственно выжившую. Помнил как Шестую, как Черную Вдову — результат идеальной дрессуры Зимнего Солдата. Но никак не Наташу Романову, которая с веселым смехом, пододвинув к себе банку с остатками варенья, вычищала ее пальцами и облизывала их под осуждающим капитанским взглядом. И Баки не смог не поддаться этой атмосфере. — Я хочу, чтобы ты помогла мне избавиться от кода, — сказал тогда Баки, и в кухне на несколько секунд повисло молчание.       Наташа нахмурилась, отставила чашку и внимательно уставилась на Баки. — Почему я? Ты мне не доверяешь — это понятно. Я сама долгое время после доверяла только одному человеку. Человеку, который смог надломить программу и разглядел во мне что-то большее, чем Черная Вдова, — все же сказала она, поглаживая себя по локтям тонкими пальцами. — Я доверяю Стиву, а он доверяет тебе. Мне этого достаточно, чтобы рискнуть. И ты единственная, кто близко знаком с подобным.       Наташа расплылась в довольной улыбке от этих слов и уставилась прямо на Стива, а тот только закатил глаза. — Просто молчи, Нат, просто молчи, — пробормотал он, почему-то покрываясь пятнами румянца. — А я ведь говорила! — все-таки сказала она чему-то, известному только им двоим, и Стив громко, вымученно застонал, — ну давай попробуем, Барнс. Я согласна.       Баки переводил взгляд с одного на вторую и ловил себя на мысли, что он пропустил явно что-то важное. — Эй, Барнс, ты что, спишь с открытыми глазами? — Баки дернулся, выплывая из своих мыслей, и четко поймал брошенную в него ложку. Нахмурился и зыркнул на ухмыляющегося Старка. — Это он так твой треп фильтрует, — усмехнулась Наташа, посматривая на него через плечо, — я еще и поддакивать с таким же лицом научилась.       Тони закатил глаза и протянул руку, требуя жестом назад ложку. Баки прищурился, хищно улыбнулся и положил ее рядом с собой. — Да и ладно, — пробормотал Тони и залез прямо пальцами в остатки растаявшего мороженого, — так вот, что касается твоей реабилитации: будет лучше… — Я согласен, — перебил его Баки, наслаждаясь искренним удивлением, отразившемся на лице Тони, — на замену бионики согласен. И еще…       Он встал и подошел к небольшому сейфу, встроенному в стену. Ввел пароль, приложил большой палец правой руки и достал небольшую серебряную флэшку. Подумав, протянул ее Тони. — То есть ты просто так, по приколу мне мозг сейчас своим «нет» сношал? Ты по жизни был говнюком, да? — цепко схватив кусок металла, Старк повертел его в пальцах. — Что это? — Я не могу сказать, каким я был по жизни, но уж точно никогда не мог отказать себе в удовольствии спорить ради спора, — дернув уголком губ в намеке на улыбку, сказал Баки, — а это — данные с баз, зачищенных мной. В том числе и с Оттавы, и той сибирской, на которой были прототипы первых суперсолдат, накачанных сывороткой Говарда. Все, что мог собрать.       Наташа присвистнула, а Тони тяжело посмотрел на Баки, но от комментариев воздержался. Хотя и без них по его лицу можно было прочитать, что именно он думает об этой скрытности Барнса. В гостиной повисло неловкое молчание. — Ладно, хрен с тобой, — первым не выдержал Старк. Поднялся из кресла, зажав флэшку в ладони, и направился к двери, — у меня есть чем заняться в ближайшее время. У вас, думаю, тоже. Как Стив объявится после миссии, можете заползать в мастерскую, Барнс, покажу свои наработки для твоей руки.       Тони стремительным вихрем вылетел из гостиной, оставив Наташу и Баки наедине. — Вам стоит лично поговорить о случившемся. Тебе и Тони. Даже без Стива. Я понимаю, что для тебя он сейчас — тот самый остров стабильности, за который ты отчаянно цепляешься, но… — Наташа опустилась на подлокотник кресла, в котором сидел Баки, и прижалась к прохладному металлу предплечья крутым бедром, — но произошедшее, хоть Тони и держится молодцом, не могло не оставить на нем след. — Я не помню Говарда как друга. Я пытался выцепить из мозгов хоть что-то, но он до сих пор в моей черепушке… — Баки постучал себя пальцем по виску и отвернулся к окну, подперев подбородок ладонью, — лишь цель пятого уровня. А это не самый хороший способ сбавить градус в отношениях.       Наташа тихо хмыкнула, встала и, мягко покачивая бедрами, направилась к выходу. Баки не мог не отметить плавность и эффектность ее фигуры, даже сейчас, когда на ней были надеты свободные домашние штаны и растянутая футболка. — Ты меня соблазняешь? — усмехнулся Баки, и Наташа хитро обернулась на него уже на пороге. — А разве у меня есть шансы? — она чуть склонила голову, и на ее губах заиграла грустная улыбка, — ты не цель, которую надо затащить в постель для добычи сведений, да и я однолюб, Барнс. А моя любовь глубоко счастлива в браке. И я понимаю его выбор: не при нашей работе…       Так и не договорив, Наташа махнула рукой, и дверь беззвучно затворилась за ее хрупкой фигурой, оставив Баки наедине со своими мыслями.

***

      Баки ворочался и метался по кровати. Липкие простыни комом сбились под ним и теперь неприятно ощущались разгоряченным телом. Воздуха не хватало, и он делал короткие частые вдохи и выдохи. Баки переворачивался то на один бок, то на другой, то на спину, вставал, оправлял белье, снова ворочался — и так по кругу. Бесконечный цикл.       Наконец Баки сел на кровати и оперся спиной о массивную дубовую спинку, запустив пятерню в волосы и чуть сжав слегка мокрые от пота пряди. Часы на тумбочке показывали начало третьего ночи, а он понимал, что больше точно не уснет.       Это были шестые сутки, как Стива дернули на миссию. Настойчивым звонком и прямо из кухни Романовой. Он тогда бросил виноватый взгляд на Баки, сжал пальцы на живом плече, вызывая теплую приятную дрожь внутри, сказал «На пару дней, не больше» и спешно сбежал. Пара дней затянулась сперва на три. Потом на четыре. А вчера вечером, когда Баки только вышел из душа, телефон, подсунутый Старком для связи, настойчиво вибрировал сообщением.       «Задерживаюсь», — лаконично, коротко и по делу значилось на экране, и Баки испытал острый приступ раздражения.       Он за столь короткое время привык и наконец-то смирился, что Стив всегда где-то рядом. Даже если не физически, то за стеной в своей спальне, в тренажерном зале или в студии.       Баки как-то в очередную смутную вспышку воспоминания спросил, рисовал ли Стив когда-то.       «В Бруклине очень часто, даже поступил в художественную академию, а потом была война. Там тоже рисовал, но гораздо меньше. В новом веке желания притрагиваться к карандашу не было совсем, хотя изобилие материалов просто поражает воображение. А с твоим появлением, Бак, я снова испытал то самое желание и нестерпимый зуд на кончиках пальцев. Будто вдохновение вернулось», — признался ему Стив за совместным завтраком, нервно вертя чашку в пальцах и рассматривая чаинки, прилипшие ко дну.       Откинув мешавшую простынь в сторону, Баки опустил ноги на пол. Тот приятно холодил босые ступни — идеально для стоящей на улице духоты. Раз уснуть вряд ли выйдет, то можно выпить кофе и уйти в зал. Физические нагрузки помогали привести в порядок и разложить по полочкам весь тот сумбур, что хаотично пульсировал в голове. И как бы Баки ни старался, иногда он все же тонул в сенсорной перегрузке, вызванной обилием ложных и истинных воспоминаний, накатывающих, словно снежная лавина — внезапно и неотвратимо.       Баки помнил, что раньше не было этих вычурных кофемашин. Была старая добрая турка, откровенно херовый кофе и разнообразие специй — только они могли спасти его. Стив никогда не любил горько-кислый вкус, забавно морщился, отпивая маленькими глотками из чашки с трещиной на боку, если Баки все же уговаривал его сварить на двоих. А вот сам Баки кофе любил. Потому что Стив умудрялся превратить черную жижу во что-то стоящее. Стив вообще был волшебником в отношении всего, что касалось кухни и еды. Из обычных, порой не самых качественных продуктов он мог сотворить невероятное по вкусу и сытности блюдо. И это Баки тоже помнил. Еще несколько секунд — нет, а теперь, наблюдая за плотной, пенной, пахнущей отборными зернами и кардамоном шапкой над краями турки, — да.       Баки подхватил чашку и направился в зал. Он не дошел пары шагов — замер перед матовой стеклянной дверью в студию как вкопанный, ощущая странное волнение, охватившее его изнутри. Он часто ходил по этому коридору днем, и никогда эта, ничем не отличающаяся от других, дверь не вызывала внутри нервной дрожи и желания заглянуть за нее. Да, Стив за все тем же совместным завтраком рассказывал, что Баки часто позировал ему в довоенном Бруклине: и просто для портретов, и в одних штанах, и укрытый тонкой простыней, почти ничего не скрывавшей («Разве это важно, Бак? Ты просто был моим натурщиком! Да и сколько раз мы видели друг друга голыми?»), — а потом они с удовольствием рассматривали технически точно выполненные наброски. На них Баки получался очень живым. Но тогда эти слова не вызвали в нем отклика. А сейчас…       Интересно: если Стив снова стал рисовать в этом времени с появлением его, Баки, что это? Или кто? — Пятница? — почему-то севшим низким голосом позвал Баки. Что-то неуловимое, но безумно важное щекотало мозг, но никак не удавалось ухватиться, не удавалось выцепить. — Сэр? — вежливо отозвался искин. — Скажи, у меня… — он замялся на пару секунд с несвойственной ему неуверенностью, — у меня есть доступ в студию? — У вас есть доступ во все комнаты на этаже. Студия не исключение, — ответила Пятница. — Спасибо, — поблагодарил Баки и, сильнее сжав живые пальцы на белой ручке чашки, сделал шаг внутрь.       Двери послушно разъехались, пропуская его внутрь, а в нос сразу же ударил запах краски и растворителя, дерева, бумаги, мела и… Стива. В студии пахло им — Баки различал это отчетливо во всем разнообразии ароматов. Едва уловимый древесный запах туалетной воды, смешанный с собственным запахом тела и хвойного геля для душа.       Студия была просторной, ничем не уступающей остальным комнатам на этаже. Панорамные окна занимали половину стены, днем делая помещение очень светлым. Рядом с ними стоял большой мольберт в дорогой раме, прикрытый широким покрывалом с яркими пятнами въевшейся краски, и высокий стул. Посреди комнаты расположился диван с резными деревянными подлокотниками, причудливой вязью рисунка на спинке, обитый вычурным темно-красным бархатом. Рядом стоял кофейный столик. Лежащий около дивана пушистый молочно-белый ковер приятно ласкал босые ступни.       Баки опустился на диван и отставил наполовину опустошенную чашку на стол. Он смотрел на укрытый мольберт и пытался представить Стива за ним — сосредоточенного, покусывающего нижнюю губу, возможно, с мазками краски на щеке, лбу и пальцах, в старых джинсах с дырой на коленке и застиранной, растянутой футболке. Один раз он вышел в таком виде в кухню, где сидел Баки, и тот просто зашелся кашлем от внезапно возбуждающей картины. Сейчас он будто воочию видел, как Стив рисует кого-то, лежащего на этом самом диване — обнаженного, томного, едва прикрытого ничего не скрывающей тканью. Сердце бешено забилось от стоящей перед глазами картинки, кровь тяжелыми толчками прилила к члену, а живая ладонь сделалась влажной. Ведь в этих мыслях именно он, Баки, лежал на этом самом диване и на него Стив смотрел с желанием и жадностью.       Словно сомнамбула он встал и мягко скользнул к мольберту. Какое-то нездоровое предвкушение распаляло его изнутри, свербило в висках и жарким ритмом возбуждения билось в солнечном сплетении. Что-то яркое, выбивающее почву из-под ног дразняще щекотало мозг, что-то связанное с рисунками — интимное, личное, — и было оно в той старой, бруклинской жизни. Под половицей… третьей от стены с окном.       Баки протянул живую руку, неуверенно коснулся покрывала на мольберте, погладил его кончиками пальцев, ощущая приятную мягкость и шершавость слипшегося ворса, и резко сорвал. Из горла вырвался пораженный выдох, и, чтобы не упасть на подкосившихся ногах, он уселся на стул напротив. Подмалевок, хоть и сделанный грубыми мазками, все равно не давал простора фантазии. А ярко-красная, будто выведенная кровью звезда на фоне серо-голубого пятна руки окончательно убеждала в том, кого Стив начал писать. И в этих пока еще нечетких, смазанных пятнах уже было целое откровение, говорящее громче слов.       Баки подался вперед корпусом, сжал пальцами край стула, облизал пересохшие губы и…       Сентябрь 39-го года выдался на удивление очень жарким. Даже лето не было таким: пекучим, пропитанным жаром влажным воздухом, который забивал легкие и смешивался с тяжелыми запахами вокруг — пыли, грязного города, близкого порта и соли. Среди людей, обеспокоенных, суетных и не в меру нервных, уже ходили слухи о надвигающейся войне. И это тоже привносило свою долю беспокойства в общие настроения.       Баки закатал до локтя рукава старенькой линялой рубашки, туже затянул ремень на шортах, пальцами откинул с глаз подвивающиеся, не склеенные для разнообразия бриолином, пряди челки и, подхватив ведро с мыльной водой и тряпкой в нем, двинулся к окну. Снаружи оно было покрыто серыми разводами от частых дождей, зарядивших в августе, и следами несдержанности сраных голубей, которых добрая бабуля-соседка повадилась кормить на крыше. Света через такое грязное окно попадало гораздо меньше, и Баки заметил, как Стив из-за этого стал щуриться, склонившись над своими набросками.       Вообще-то они, когда стали жить вместе, поделили обязанности. Баки с утра до ночи работал в доках, стараясь заработать хоть на пару долларов больше, а Стив взял на себя все заботы по дому, чтобы хотя бы об этом Баки, приходившему почти ночью и падающему с ног от усталости, не пришлось волноваться. Он чихал от пыли, собирая ее по углам. Бледнел, видя пристроившегося между рассохшейся оконной рамой мохнатого паука, но все равно упрямо сжимал пальцы поперек брюшка и выносил его на улицу, чтобы не дай бог это чудовище не повредилось, выкинутое просто из окна. Почти ловил приступы астмы, стирая едко пахнущим куском хозяйственного мыла грязные вещи в большом эмалированном тазу, но на все предложения помочь сверлил Баки хмурым взглядом исподлобья и недовольно поджимал губы. Обычно именно на этом моменте Баки сдавался, неуверенно улыбаясь и поднимая руки ладонями вверх — твоя взяла, — но в следующий раз снова предлагал свою помощь. И все повторялось.       Сегодня же, по мнению Баки, все совпало очень удачно. Пользуясь тем, что погода устоялась, дожди в последние пару дней утихли, а солнце для разнообразия не пряталось за серыми тучами, в студии Стива решили устроить пленэр. Их группа отправилась за город и должна была вернуться поздним вечером. У Баки же в этот день выдался выходной, и он решил в кои-то веки самостоятельно прибраться в квартире. Последний приступ астмы Стива его испугал не на шутку, но переупрямить друга не удалось.       Баки сбросил тряпку обратно в ведро со ставшей серой водой, утер лоб тыльной стороной запястья, убирая налипшие взмокшие пряди, и, смяв старые газеты в ком, принялся вытирать заблестевшее чистотой и прозрачностью оконное стекло. Лучи яркого солнца бликовали на нем, слепили глаза, вынуждая щуриться, морщить нос и кривить уголок губ в беззаботной, просто так наползающей на лицо, улыбке. Баки чуть отодвинулся и угодил босой ногой прямо в натекшую на подоконник лужу. Нелепо взмахнув руками и вскрикнув от неожиданности, он сбил локтем ведро — оно с глухим стуком упало на пол и расплескало по нему воду, — и лишь успел перегруппироваться, чтобы не полететь за окно. Локоть и плечо болезненно встретились с полом, заставляя взвыть, а половица — третья от окна, и так уже не раз выломанная, с сетью больших и маленьких трещин, держащаяся на месте на одном лишь честном слове, — вылетела со своего места и издевательски треснула в лоб. Баки выругался, не зная, за какое из пострадавших мест хвататься первым, и зло зыркнул в зияющий темнотой проем. Там что-то белело. Присмотревшись, Баки понял, что это был небольшой альбом. На его обложку упало несколько капель воды — мыльная лужа растеклась и добралась до края образовавшейся дыры. Недолго думая, Баки протянул руку и выдернул альбом оттуда.       Легкий, теплый ветер теребил темно-зеленую штору, пошитую еще миссис Роджерс. Во дворе гомонили дети, шумно о чем-то споря. Соседка, старая перечница, чтоб ей пусто было, опять ворковала на крыше, подкармливая голубей. А Баки сидел на подоконнике, медленно курил и не видел и не слышал ничего из творящегося вокруг. Рядом шелестел девятью изрисованными страницами тот самый альбом из-под половицы. Они не были полноценными рисунками, но даже такие — наброски, сделанные грубыми угольными штрихами, они были откровением… нет, не так. Они были ОТКРОВЕНИЕМ, заставившим сердце заполошно биться в грудной клетке.       К своим двадцати двум годам Баки уже смирился со своей нездоровой, болезненной влюбленностью в лучшего друга — хрупкого, смелого, невозможно упрямого и желанного до щемящей нежности, сжигающей изнутри. Научился жить с тянущим тоскливым чувством в душе. С головой утонул в разовых девицах, готовых упасть на колени в какой-нибудь не особо чистой подворотне, томно сверкающих призывными взглядами снизу вверх из-за пушистых ресниц, споро раздвигающих ноги в каком-нибудь дешевом мотеле; или, на худой конец, в двухнедельных подружках, смущенно краснеющих, если положить им широкую ладонь на коленку и целомудренно поцеловать в щеку. Все что угодно, только бы заполнить разрастающуюся сосущую пустоту внутри — холодную, острую, — с каждым днем становящуюся все гуще и плотнее. Но увиденное в злосчастном альбоме снова всколыхнуло темное едкое желание, подцепило его рыболовным крючком и вытянуло наружу. Заставляя нервы звенеть, ладони — липко мокнуть, а член — наливаться твердостью и жаром.       Особенно сильный порыв ветра веером подхватил страницы, открыв последний, девятый рисунок. Из всех он был самым невинным. На нем Баки стоял спиной, чуть повернув голову в профиль, сжав искривленным в ухмылке уголком губ сигарету и щурясь от дыма, лезущего в глаза. Перед ним находилось то самое окно, сейчас блестящее чистотой, а на подоконнике, сжатая по кромке пальцами, дымящаяся чашка. Рисунок закачивался на уровне двух соблазнительных ямочек на пояснице, но именно он заставлял задыхаться от переполнявшего чувства чужого любования. Искреннего и честного. В каждой линии, в каждом штрихе, в каждом теневом пятне было именно оно. И легкие от этого сдавливало тисками, позволяя дышать лишь через раз.       Стив никогда не проявлял к Баки внимания, иного от дружеского. Видит бог, Баки искал это в Стиве! С гребаных пятнадцати лет искал, едва держа руки при себе, дроча влажными ночами, глухо выстанывая в закушенную подушку «Стив… пожалуйста… Стив», обнимая за плечи тяжелой рукой, обрабатывая очередные синяки и ссадины, — и не находил. И вот теперь, когда он после того злосчастного, высосавшего всю душу, вывернувшего наизнанку поцелуя в семнадцать смирился с безответностью, убедил себя жить дальше, похоронив кислотой разъедающие чувства глубоко внутри, он нашел это. Исповедь, написанную углем.       Захотелось взвыть, а вечером, когда Стив придет домой, схватить его за грудки, прижать к стене — и будь что будет.       Баки вдавил окурок в блюдце, стоящее здесь же на подоконнике, прикурил еще одну сигарету и, подхватив альбом, вернул его на место, прикрывая тайник половицей с сетью больших и маленьких трещин. Он не готов был так рисковать, не готов был потерять Стива, если вдруг окажется, что Баки все не так понял.       «Но простые наброски, даже с тобой голым, он не прячет. А эти сделаны украдкой, по памяти. С чего бы Стиву хранить их тайком?» — шепнул внутренний голос, но Баки отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Лучше синица в руке, чем журавль в небе.       Он забрал блюдце и двинулся в кухню. Уборка была закончена, осталось к приходу Стива приготовить ужин. И на сей раз нужно было постараться ничего не спалить и не испортить.       Баки не дернулся и не отвел взгляд от холста, когда дверь в студию бесшумно открылась. Он не услышал, а почувствовал это. Лишь чуть отклонился назад, опираясь ладонями позади себя о край стула, и склонил голову к плечу. — Как думаешь, Стив, если бы у меня хватило смелости признаться тебе, что я нашел тот альбом под половицей, как бы все обернулось? — от двери шумно выдохнули и наконец-то прошли внутрь.       Баки чувствовал, что Стив встал по левое плечо: от него пахло гарью и кровью, пыльной крошкой и металлом, потом и бьющимся внутри адреналином. Сердце в таком бешеном ритме гнало кровь по венам, что Баки показалось, будто он физически слышит его стук о грудную клетку. Секунда, десять, тридцать, минута. И все еще не было ответа. Баки повернул голову и поднял взгляд на Стива. Тот смотрел на него с какой-то глубинной грустью, виной и щемящей надеждой. — Наверное, не очень хорошо, — все же ответил Стив, вздохнул и, к недовольству Баки, отошел и уселся на диван.       Баки почти физически ощущал усталый изучающий взгляд, скользнувший по лицу, задержавшись несколько дольше на губах, по горлу с острым кадыком, по выпирающим ключицам и рубцам на левом плече, по мощным грудным мышцам с темными острыми сосками, по мерно вздымающемуся в такт дыханию животу с четко проступающими кубиками пресса, ниже, по темной дорожке волос, уходящей под резинку домашних штанов и… резко назад, глаза в глаза. Баки шумно выдохнул, захваченный эти взглядом, тонущий в коктейле из эмоций, которые там отражались: интерес, вина, неуверенность и желание. Яркое, неприкрытое и затягивающее в свой омут. — Стив, — тихо позвал Баки, соскользнул со стула и плавно, не разрывая зрительного контакта, двинулся к дивану, — таким ты меня видел, да? Таким, как на тех чертовых рисунках?       Стив молчал. Баки поравнялся с ним, протянул живую руку и вплел пальцы в пыльные, все еще местами слипшиеся от крови волосы, резко дернул за пряди, заставляя запрокинуть голову назад и судорожно втянуть воздух носом. — Почему не очень хорошо? — Баки толкнул его в плечо металлическими пальцами, заставляя откинуться на спинку дивана, и сел к нему на колени, вызывая этим простым действием судорожный выдох. — Потому что я боялся, — Стив неуверенно протянул руку и кончиками пальцев погладил Баки по щеке, — я бы ни за что тогда не признался в том, что испытываю к тебе. Я и себе-то не мог в этом признаться. Мне казалось, что к моей болезненности и тощему телу добавилась еще одна ненормальность. И я боялся, что она и станет той последней каплей, которая отвернет тебя от меня. Да и ты так увлечен был всеми этими девчонками, что я понимал: у меня ни единого шанса. А я не представлял, как смогу тогда дальше жить. Ты моя часть, Баки. Ты так глубоко въелся в меня, в мою душу, что для меня главным было, чтобы ты был рядом. Даже просто близким другом.       Баки слушал внимательно, легко и рассеянно массируя затылок, скользя горячими пальцами под ворот формы и поглаживая шею. Ощущал, как от этой незатейливой ласки Стив под ним напрягается, как аккуратно ерзает, как старается дышать ровно, но все равно срывается и закусывает губу, как дрожат длинные ресницы и как пьянеет под ними взгляд. — Тебе нужно в душ и отдохнуть, — шепнул Баки в самые губы, дразня и опаляя их своим дыханием. — Да, — согласился Стив, завороженно глядя в серые глаза напротив, и облизнулся, невольно мазнув кончиком языка по губам Баки.       И этого хватило, чтобы сорваться. С глухим рыком Баки качнулся вперед, сокращая те миллиметры, что разделяли их, и поцеловал. Жадно, сразу же раздвигая губы языком и нетерпеливо скользя внутрь: по кромке зубов, по влажному языку, по небу — подчиняя себе, вкладывая все то, что тлеющим теплом свернулось внутри от увиденного на холсте и в воспоминаниях. Как давно хотелось. Просто потому что можно.       Баки шалел и терялся во всех этих эмоциях, которые вырвались наружу. Было страшно оттого, что они топят в себе, заставляют мозги плыть, и в то же время было нестерпимо хорошо и правильно.       Стив застонал в губы, откидывая голову назад, отвечая не менее напористо и с силой сминая пальцами ягодицы, прижимая теснее к себе и заставляя почувствовать свое возбуждение даже через плотную ткань костюма — честное, явное и направленное лишь на него, на Баки.       Баки зарычал и с силой сжал зубы на полной, покрасневшей нижней губе. — Стив… душ и… отдых, — хриплым шепотом проговорил он и, резко выдохнув, мягко соскочил с колен. Встал на расстоянии вытянутой руки, любуясь представшей взгляду картиной: в отсвете луны глаза Стива шало блестели, волосы растрепались и стояли торчком, придавая ему еще более соблазнительный вид, грудная клетка от частого дыхания ходила ходуном, а под штанами отчетливо стояло.       Стив прикрыл глаза на несколько секунд, приводя себя в чувство и восстанавливая дыхание, а затем резко встал и направился на выход. — Прикрой холст, я еще не закончил ее, — сказал он и вышел, а Баки снова уселся на стул напротив, давая Стиву время.       Баки курил у окна в своей спальне, когда Стив проскользнул внутрь. Тяжелый аромат хорошего табака мгновенно переплелся с другими: пахнущего карамелью кофе, чая с лимоном и мятой, ароматом свежего тела, антисептика и лаймового шампуня, пены для бритья и зубной пасты. Стив приблизился к Баки, протянул ему чашку с кофе и, перехватив сигарету из пальцев, сделал затяжку. — Последний раз курил еще на войне, когда понял… — Стив неопределенно махнул рукой и снова затянулся, глядя в окно на незасыпающий мегаполис с высоты Башни, — я тогда разговаривал с Пегги, а сам мыслями уже был с тобой. И та последняя сигарета была способом поставить точку на самом себе и наконец-то смириться. Я не смог без тебя, Бак…       Баки сделал глоток из чашки, прижимаясь виском к прохладному стеклу и внимательно рассматривая Стива. — Знаешь, Стив, в чем ирония всего происходящего и нас с тобой? — Баки выхватил сигарету из пальцев Стива и, глядя прямо в глаза, сделал глубокую затяжку, такую, что сигарета дотлела прямо до фильтра. Вдавил окурок в пепельницу, стоящую на подоконнике и сделал еще один глоток кофе, — чтобы стать честными друг с другом, нам пришлось умереть. А после этого мне — стать идеальной машиной для убийств, инструментом «Гидры», а тебе — завернуться в чертов звездно-полосатый флаг, засунуть личные желания глубоко в задницу и забыть, что есть что-то кроме долга, который ты выплатил уже с процентами. — Почему ты избегал встреч со мной? Ведь я искал тебя, ты же знал, — все же спросил Стив и закусил губу, хмурясь и упрямо рассматривая в ответ. — Мне казалось неуместным приходить к человеку, которого я не помню. Что я мог тебе предложить? Я должен был собрать себя, должен был дополнить то, что во мне было от Зимнего Солдата. Но так вышло, что все, что я знал о тебе, было взято из хроник, книг и интервью. Ни одного собственного воспоминания, и как бы я ни старался — они не возвращались. И тогда я решил, что будет лучше вообще не показываться тебе на глаза. Тебе не нужен был Солдат, — Баки потянулся к лежащей на подоконнике пачке сигарет, повертел ее в пальцах и достал одну, прикуривая. Стив последовал его примеру. — Я ведь следил за тобой, Стив, и знал, что ты ищешь Баки, того из твоей старой жизни. Но я не был им, не мог стать и… — Баки вскинул на Стива напряженный взгляд, — и не стану тем им больше никогда. Не все то, что «Гидра» взрастила в своем идеальном оружии, было последствием кода и экспериментов. Было и то, что Солдату досталось от меня, то, что я не хотел тебе показывать, чтобы не разочаровать. — Я… я понимаю это, — Стив сделал затяжку и, положив горячую широкую ладонь на шею Баки, прижался лоб в лоб, — правда, понимаю. — А за то время, что я с тобой, — воспоминания стали возвращаться. Ты, видимо, явился катализатором. Если задуматься на секунду — вся моя жизнь так или иначе завязана на тебе. Но даже с ними, с этими воспоминаниями… — Баки не договорил и бегло облизал губы, и Стив, не стесняясь, залип на этом движении. — Я хочу тебя, Стив. Себе и полностью. И знаешь, сейчас я не вижу ни одной причины сдерживать себя в этом. И если это проблема… У русских на это есть отличная поговорка: «Нет человека — нет проблемы». — Бак, — шепнул Стив, поглаживая пальцами шею, скользя по плечу, очерчивая ими рубцы, по холодному металлу предплечья и замирая на ладони, — это не проблема. Черт, ты же знаешь, да? Я такой неловкий в плане личного, до меня долго доходит, я не понимаю намеков, и меня буквально лицом нужно ткнуть в очевидное. Я человек своего времени, и то, что в новом веке тяга к мужчине не преследуется и даже условно считается нормальной… Мне нужно было время, чтобы это принять. Тем более у меня тяга к одному конкретному мужчине. К тебе. Лет с семнадцати, пожалуй. И то, что это оказалось взаимным… Ты мне нужен. Любым.       И Баки задохнулся от этих слов, от ощущения мягкого поцелуя — робкого, неуверенного, но такого знакомого из прошлого, а сейчас с горечью табака, — что у него просто не осталось мыслей в голове. С глухим рыком он вжался в Стива, прижимая его ягодицами к подоконнику, лопатками к прохладному стеклу и целуя в ответ. Отчаянно, откровенно, стараясь вложить в этот поцелуй все то, что не давало ему покоя, разъедало изнутри и скребло острыми когтями, казалось, целую вечность назад: страхи, сомнения, неуверенность и удушающую потребность во взаимности. Застарелую, выдержанную, как хорошее вино в дубовой бочке, перебродившую и искрящую пьянящими пузырьками. Пронесенную в сердце сквозь время и выжившую в выжженной памяти. Потому что мозги не властны над чувствами. И сейчас эта фраза, озвученная Стивом, приобрела четкий смысл.       Чашки и пепельница с глухим звоном упали на пол, под ногами сразу стало горячо и липко, дотлевшая до фильтра сигарета обжигала живые пальцы — и Баки вдавил ее в стекло позади Стива, — но все это не имело никакого значения.       Имело значение только то, что Стив со стонами отвечал — жадно, жарко, распаляясь все больше и больше, кусая губы, стараясь перехватить инициативу, сам пробираясь языком внутрь и влажно, с пошлыми мокрыми звуками вылизывая изнанку рта. Как, дернув длинные тяжелые пряди, заставил Баки откинуть голову назад, оголяя беззащитное горло и едва касаясь кожи губами и вызывая этой невинной лаской тихий стон. Как, скользя по левому плечу и вскинув затуманенный взгляд, просяще коснулся языком изуродованной кожи на стыке плоти и металла. — Стив, — хрипло позвал Баки и вплел пальцы его за волосы, большим пальцем провел по губам, потерявшим приличный контур, и чуть протолкнул его в рот, — не уходи к себе… останься.       Стив только кивнул на это, лизнул шершавую горчащую подушечку, вырывая из горла хриплый стон, и Баки просто сорвало.       Он протолкнул палец глубже, поглаживая влажный язык, а губами заскользил по щеке, по линии челюсти и шее, целуя бешено бьющуюся вену и впиваясь в нее зубами — сильно, до ярко-красных чувствительных полумесяцев. От хриплого сорванного стона Стива, приглушенного уже двумя пальцами во рту, по спине прошла волна колких мурашек, а яйца в штанах поджались. Это было хорошо. Лучше, чем хорошо. Это было крышесносно.       Все мысли вынесло из головы, оставляя лишь терпкую чувственность от ощущений: тяжелых горячих ладоней на спине, пальцев, с нажимом впивающихся в кожу, скользящих вдоль позвоночника и неуверенно пробирающихся под резинку штанов, легко поглаживающих поясницу и изредка цепляющих разгоряченную кожу короткими ногтями.       Баки гортанно застонал, когда Стив резко подхватил его под бедра — прямо как когда-то он сам хрупкого бруклинского Стива — и, держа его на весу, развернулся. Усадил на подоконник и, не давая даже толком вдохнуть, широким влажным движением языка провел по губам. — Стив, — Баки дернул того за волосы, заставляя с недовольным хрипом отстраниться и посмотреть в свои глаза.       Господи, Баки казалось, что от одного только взгляда Стива — поплывшего, тяжелого, голодного, превратившего его голубые глаза в темно-синие бездны, — он позорно кончит в штаны. Он с силой закусил губу и нетерпеливо дернул завязки на его штанах. Резко стянул их под бедра — чертов Стив, на нем не было белья! — и, не давая ни секунды на возможный протест, аккуратно обвил напряженный член прохладными пальцами левой руки.       Баки вздрогнул, ощутив, как Стив с силой ударил руками в подоконник по бокам от его бедер. Он догадывался, что контраст прохлады металла на разгоряченной коже может пьянить похлеще самых откровенных ласк, которые тому перепадали. — Баки… боже, что ты… — от мягкого движения вверх-вниз по подрагивающему стволу Стива выгнуло, колени задрожали, а новый виток возбуждения тяжело и вязко ударил в солнечное сплетение, выбивая воздух и мешая вдохнуть, — о господи… да…       Кроме выступившей из уретры вязкой капли — смазки никакой. Баки подхватил ее пальцами и обвел по кругу головку, заставляя ее влажно заблестеть, и снова обхватил член в кольцо.       Стив горячо и тяжело дышал в шею, аккуратно подавался бедрами к руке и на каждом движении царапающе мазал шершавыми, пересохшими губами по чувствительной коже. Тихо постанывал в прикушенное плечо, когда движения стали резче и жестче, и, наверное, это было остро и местами болезненно, компенсируясь лишь гладкостью уже нагретого металла, но когда Баки хотел убрать руку, Стив лишь перехватил запястье. — Баки, прошу… не останавливайся, — хрипло выдохнул он, сам двигая рукой Баки на своем члене, а второй дергая резинку штанов, пытаясь стянуть их, — и Баки пропал.       Приподнял бедра, позволяя освободить свой дергающийся от напряжения член, и с протяжным громким стоном ударился затылком о стекло, когда вокруг него мягко сомкнулись дрожащие, облизанные широким движением, пальцы Стива. А дальше все сузилось до одной точки пульсирующего возбуждения: движения стали рваными и резкими, оба дыхания смешались в одно и было даже не понять, кого сорвало первым.       Баки выгнулся, вскрикнув, кончая в руку Стива, крупно дрожа и хватая воздух пересохшими губами, вдавливая его в себя пятками — когда он только успел обвить Стива ногами? — и стараясь собрать себя из тех осколков, на которые его разбило. Сердце бешено стучало, качая кровь тяжелыми толчками, и в ушах звенело. Как сквозь плотную дымку, Баки слышал такое же загнанное дыхание Стива у виска — горячее, тяжелое — и ощущал, как того все еще потряхивает от остаточных волн оргазма, гуляющих по телу, как остывает его сперма на животе, и в данную секунду больше ничего не имело значения.       Последний раз выдохнув, Стив отстранился, завороженно рассматривая подсыхающие белесые потеки на напряженных мышцах пресса, и покраснел. Баки усмехнулся и провел по ним металлическими пальцами, размазывая выше и следя за выражением лица Стива. — А я ведь только сегодня ее почистил, — тихо и хрипловато сказал он, с тихим шорохом пластин растирая сперму между пальцев. — Извини, — Стив закусил губу, смущенно глядя исподлобья и неуверенно улыбаясь. — В душ и отдых, — скомандовал Баки и, не удержавшись, острым кончиком языка коснулся перепачканной металлической подушечки указательного пальца. С тихим смешком он расцепил ноги, позволив Стиву, разукрашенному от его жеста красными пятнами по щекам и шее, выбраться из хватки, и сам спрыгнул на пол. Под ступнями хлюпнула разлитая лужа из остывшего уже кофе и чая. Утонувшая в ней пачка сигарет промокла насквозь, а чашки и пепельница, на удивление целые, лежали рядом. Баки улыбнулся, поднял их на подоконник, оставляя там влажные темные разводы, подтянул штаны, безбожно пачкая резинку вязкими, стекающими по животу вниз каплями, и двинулся следом в душ.