Великая шайка дворняжек

Они разговаривали до самой ночи. Более того, всю ночь, и уже ближе к рассвету их рты не были способны выдавать связанные мысли, поэтому было принято молчаливое решение встать и разбежаться по койкам. — Возможно как-то… ммм, — начинает Чонгук, лёжа в своей кровати с Тэ, — как-то по-научному вычислить процент нашего успеха? Довольно непривычно, что они не в номере Тэ, Хоса и Намджуна. Тэхен натягивает одеяло до самого подбородка, прижимаясь плечом к Чонгуку. Они лежат, как два солдатика на полке с игрушками, ими наигрались и дали им возможность перевести дух. — Процент успеха можно выразить однозначным числом, — отвечает Тэ, не зная точно, отвечает он на вопрос о сложившейся ситуации или на вопрос об их отношениях. Чонгук подозрительно долго молчит, и Тэ поворачивает к нему голову, чтобы встретить ответный взгляд. Наверное, Чонгук лежал так, головой к Тэ, изначально. У солдатика Чонгука голова всегда смотрит в сторону солдатика Тэхена. — Понимаешь, есть в квантовой механике такой принцип, — говорит Тэ, думая о том, что каждое его слово — это ощущение тёплого дыхания на лице у Чона, — Принцип неопределенности. Этот принцип гласит, что бывают физические величины, которые невозможно одновременно и точно измерить: чем точнее мы будем измерять одну величину, тем неопределеннее будет становиться другая, и наоборот. По лицу Чонгука видно, что он не понимает, о чем речь, но продолжает вдумываться в каждое слово Тэ. А Тэхен, умиленный его серьезностью, руку из-под одеяла достает и касается его щеки. Сначала рука покрывается мурашками из-за того, что покинула тёплые объятия одеяла, а после мурашки появляются от прикосновения к чужому теплому лицу. — Если мы вычисляем процент нашей победы, то не можем точно измерять процент ущерба, который будет принесён всей этой затеей, — проводит кончиками пальцев по переносице и с последним словом щелкает его по носу, — И наоборот. Чонгук улыбается. На самом деле этот принцип невозможно использовать для их ситуации, потому что в ней нет физических величин. Здесь только человеческая глупость, а её так много, что невозможно измерить. Тэ сказал про этот принцип, чтобы не говорить правду, потому что она слишком жестока. И, наверное, правильно сделал, потому что Чонгук действительно улыбается. Даже не так. Он впервые широко улыбается с того момента, как сбрил волосы. Вдруг дверь в комнату открывается, свет коридора прямыми линиями ложиться на пол и кровати, из-за двери показывается голова Хосока и тут же исчезает. Тэ и Чонгук подняли головы, чтобы глянуть, что происходит, но как только дверь за Хосом закрылась, они легли обратно. В других обстоятельствах они бы ждали подвоха, какого-то ночного прикола, но сейчас они с тяжёлыми сердцами ложатся обратно. А потом вдруг Чон отворачивается. Резко и хмурясь. Снова ложится солдатиком и некоторое время молчит, чтобы потом нашептать в потолок: — Думаешь, у нас всё так во всех Вселенных? Теперь Тэхен не может отвернуться от него. — Имеешь ввиду жизнь или… — дожидается, пока Чонгук повернётся и, встретив его взгляд, говорит, — или любовь? — Да, — отвечает Чонгук, и по его взгляду ясно, что любовь. Они смотрят друг на друга долгие несколько секунд. Чонгук ждёт свой ответ, Тэ притворяется, что думает над ответом. — Не знаю, — честно признается Ким, — не знаю, есть у нас любовь в этой Вселенной.

***

В своём номере Намджун чувствует себя лишним. Точнее, не так: ему кажется, что это не его номер, потому что здесь Джин. Джин никогда не оставался с ними на ночь. С тех пор, как он первый раз исчез, Джин никогда не оставался с Намджуном на ночь. И вот Нам сидит на краю своей кровати, спиной чувствуя чужой взгляд. Он не может двинуться, потому что боится повернувшись осознать, что это ощущение чужого присутствия — просто иллюзия, вызванная сердечными надеждами. В номере открывается дверь, заставляя Намджуна резко повернуть голову. Тонкая полоска света, за ней Хос, за ним — кастрюля. Дверь закрывается, и Нам понимает, что ему стоит двинуть головой всего на несколько сантиметров, чтобы увидеть в своей кровати Джина. — Почему ты остался? — спрашивает Нам у стены, так и не найдя в себе силы повернуться к Джину. За спиной слышится движение одеял, тяжёлый вздох. — Такое чувство, будто я снова ещё долго не увижу тебя, — шепчет Джин, — Я чувствовал то же самое, когда меня взяли на мою первую роль. «Когда я первый раз покинул тебя» так и не сказано, но Намджун все равно прочёл эти слова в тоне голоса Джина. Именно поэтому Намджун все еще не двигается, только смотрит на дверь, надеясь, что она снова откроется и помешает им, или наоборот — закроется навсегда и подарит им счастливый финал перед титрами. Не зная, что из этого случится, Намджун уточняет: — Это ещё один фильм про расставание? Джин молчит. Намджун склоняет голову в этом напряжении, и кровь, что прошла через сердце прямо в мышцы, заставляет Нама обернуться. Джин перед ним, как истощенное животное, свернулся в клубочек под одеялом, и только огромные глаза его отдают бликами под светом луны из окна. Джин чуть опускает пальцами одеяло, открывая лицо полностью, чтобы сказать: — Не знаю, — признается, — Уверен только, что это моя лучшая роль. Я действительно прожил этот сценарий. Намджун ложится рядом поверх одеяла, как дракон над золотом, отодвигает подушку, чтобы лечь чуть выше Джина, чтобы можно было положить его голову себе на плечо и гладить по волосам, пока солнце не взойдёт. Неудобно лежать так, подперев голову рукой, потому что она затекает, да и было бы уютнее под одеялом, но теперь, когда Намджун смотрит на Джина, он не может двигаться, только рука его способна продолжать гладить свое золото. — С того момента, как ты исчез я звал тебя по имени каждый раз, когда закуривал сигарету, — рассказывает Намджун сказку на ночь, — С первой тягой я мысленно звал тебя… не вслух, конечно, потому что мне хотелось, чтобы если не ты весь, то хотя бы твоё имя было только моим. Джин улыбается, подставляясь под чужие касания. — Тогда зови меня всегда, — говорит он, — И я буду приходить на зов. — Это больно, — тут же говорит Намджун слишком громко для их уютного шепота, — К тому же здесь — везде, где есть я — всегда грязно. Такому цветку, как ты, здесь не зацвести. Джин хмурится, но в глазах его грусть, а Нам, чуть смеясь, качает головой: — Ты же не те розы для чая, чтобы высушенным оказаться в чьей-то кружке… — закрывает глаза, чтобы не смотреть в глаза напротив, — тем более ты не должен стать розами, которые сгнили у меня на полке, так и не дождавшись, пока с ними заварят чай. Джин опускает одеяло до плеч, чтобы поднявшись коснуться рукой щеки Намджуна, дождаться пока тот откроет глаза и поцеловать его. Джин знает, что в такой позе он выглядит не очень, да и кадра здесь хорошего не получится, но этого поцелуя и не было в сценарии, именно поэтому Джин и сделал это. Потому что это нужно было не для фильма, а для его сердца. Скорее всего этот кадр будет вырезан на финальном монтаже и зритель будет думать, что любви и в этой Вселенной тоже не было. — Я стану цветком лотоса, — говорит Джин. — Да, цветы лотоса цветут даже в грязи, — отвечает Намджун, — но ты же и сам знаешь, им лучше в чистой воде.

***

Чимин идет по коридору их этажа, чувствуя странную атмосферу. Затишье перед бурей. Здесь, в коридоре, и вправду тихо, только лампы ярко горят, превращая коридор в больничную палату. Прямо перед дверью в свой номер Чим встречает Хоса. Тот пьян и со своей кастрюлей. Плохой знак. — Там Тэ и Чонгук. Не знаю, где Юнги, — говорит Хос, отходя от двери. Чимин поворачивает голову в сторону другого номера, но Чон опережает вопрос, — Там Нам и Джин. Не знаю, где Юнги. Хос, смеясь, пожимает плечами, от чего содержимое его кастрюли разливается на пол. Удивительно, как эта субстанция не выжгла паркет. — Не знаю, куда деться, — говорит он, все еще улыбаясь. — Я тоже, — Чимин не улыбается. И он действительно теперь не знает, куда себя деть, но как только Хос делает первый шаг в холл, ноги Пака ведут его дальше по коридору. Они расходятся в разные стороны. Конечно, Чимин идёт в номер, который был снят Мином для их разговора. Уже стоя у дверей, он понимает, что изначально шёл сюда и никуда больше. Юнги сидит в темноте. Только уличные фонари заглядывают своим тёплым светом в комнату. Чимин открывает дверь, пуская холодный свет коридора лишь на секунду, потому что тут же закрывает за собой. Юнги не оборачивается к нему. Возможно, Юнги даже не услышал его. И вот Чимин крадется к кровати, чтобы не спугнуть атмосферу таинственности. — Снова пытаешься быть незамеченным в логове хищника? — шепчет Юнги, поворачивается к Чимину, хмыкает, улыбаясь. Пак тоже улыбается ему, но его глаза натыкаются на ткань в руках Мина. Обоженная ткань. Юнги замечает направление чужого взгляда, чуть приподнимает ткань выше, чтобы Чимин лучше рассмотрел, но оба знают, что Чимин уже давно все тщательно рассмотрел. Пак хотел сесть рядом, но как только он подошёл, Юнги положил руки на его спину и притянул ближе, чтобы уткнуться головой в чужую грудь. Чтобы это сделать Юнги отложил ткань в сторону. Можно сказать, обменял, сменил приоритет. Чимин кладет руки на чужие мятные волосы и запускает пальцы, чтобы коснуться черных корней. — Она была бы против, — говорит Юнги, — Всё было бы по-другому, если бы она не… Чимин не знает, что сказать. Он только гладит Юнги по голове, позволяя тому высказать все свои переживания. Руки Юнги на спине Чимина — синоним нежности. — Наверное, даже хорошо, что все так случилось, — продолжает Мин, — что она не видит всего этого. Юнги отдаляется, поднимает глаза на Чимина и легко кивает, как бы спрашивая «Да?». А Чимин молчит, только хмурится и губы его дергаются, не зная, что сказать. Поэтому Юнги кивает ещё раз, отвечая самому себе, и опускает Чимина рядом с собой на кровать, чтобы лечь ему на колени. Чимин чувствует приятную тяжесть на коленях, но думает, что голова у Юнги такая тяжёлая, потому что в ней слишком много мыслей. А потом думается, как шея Чимина все еще не сломалась под тяжестью всех его мыслей? Пак снова погружает пальцы в чужие волосы, массирует кожу головы, надеясь, что хотя бы так сможет помочь. Он и не догадывается, как сильно уже помогает Юнги, потому что не будь здесь Чимина, Мин сидел бы на кухне с открытым окном до самого утра, собирая бычки в бутылку для соседей. Они сидят так долгое время в тишине. Пару раз Чимин уже думал, что Юнги уснул, но каждый раз, когда у Пака всплывала эта мысль в голове, Юнги, будто чувствуя, поднимал на него глаза. Они улыбаются друг другу глазами, а потом Мин снова ложится в прежнюю позу и наслаждается прикосновениями. — Смотри, какой рассвет, — вдруг говорит Чимин, Юнги поднимает голову и тоже смотрит, пока Чимин продолжает, — Новый день. Наверное, эти слова как-то повлияли на Юнги, потому что он действительно наслаждается рассветом. Смотрит неотрывно с чуть приоткрытым ртом, а потом Чимин целует его. Неожиданно и мягко, просто идея это сделать пришла за секунду, и Пак не смог устоять. — Пойдём спать, — говорит Юнги.

***

А Хос сидит в холле на диване, рядом с ним сидит кастрюля. Они вместе встретили этот прекрасный рассвет. Чон зашёл в каждый открытый номер на этаже и понял, что в каждом открытом номере он лишний. В закрытых номерах его, понятное дело, не ждут, они для того и закрытые.

***

Это была идея Тэ, понятно? Он предложил завести щенка на съёмной квартире, в которой нельзя было с животными, это он предложил ограбить банк и это, конечно же, он предложил арендовать джип на последние деньги и эффектно заявиться на встречу. Кто мы такие, чтобы отказываться от его предложений? Тогда Хос, садясь в машину, промямлил: — Что-то я ссыкую, ребятки. И вот Намджун мчит эту махину по дороге, высунув руку из окна. Ветер треплет его розовые волосы. Он даже что-то кричит, но этого не слышно из-за общего шума и удивления от того, что Нам, единственный хороший водитель в их компании, теперь ушёл во все тяжкие. На переднем сидении разместился Юнги, он по пояс высунулся из окна и показывает средний палец всем проезжающим мимо машинам, выкрикивая «Ты иди нахуй и ты иди нахуй». На заднем сидении, прямо посередине, уселся Тэ и снова громко называет всех своими сучками. Слева от него Чонгук пытается осуждать происходящее, а дальше — Хос пытается прийти в себя, а Чимин… Теперь это не метафора, что машина мчится на огромной скорости, а он и не пытается взять управление. Только на этот раз он не может, не может повлиять на дальнейшее. Наверное, он бы остановил машину, будь у него возможность. Возможно, в самом начале. — Экипаж джипа a.k.a. машина для убийств приветствует вас, — кричит Тэ, чуть высунувшись вперёд, — и желает тяжёлой руки на сегодняшнем вечернем рандеву. Все одновременно одобрительно вскрикивают, и Юнги кричит: — Возведи стену на нашем пути… И все поддерживают: — И мы снесем ее! Чимин тоже кричит эти слова, чувствуя себя оригиналом. Да, возможно, он и был копией, но в этом мире многие копии могут превзойти оригинал, и стать им. Этот момент так воодушивил Чимина, что он тоже высунулся вперёд вместе с Тэ и что-то кричит, не слыша самого себя. На дворе итак поздний вечер, но когда они заезжают в туннель, становится ещё атмосфернее. Намджун включает радио, и они поют какую-то популярную песню, находу выдумывая слова, кто-то высовывается в окно, чтобы почувствовать ветер в волосах, а кто-то — чтобы показать язык другим водителям. Вдруг Хос встаёт почти в полный рост, снимает штаны до бёдер и прислоняется голой задницей к стеклу. Теперь музыки не слышно, потому что дворняжки смеются слишком громко. Из машины, едущей параллельно, высовывается мужчина и что-то кричит, ругается, наверное, а дворняжки едут дальше, понимая, что просто пытаются надышаться перед смертью. Уже подъезжая к месту назначения, Нам делает радио тише и спрашивает у Мина: — Думаешь, они… И не успевает договорить, потому что у Юнги эта мысль вертелась на языке на протяжении всей песни: — Нельзя недооценивать возможности тупых людей, собравшихся в большие группы. Скорость машины замедляется, теперь этот джип — самый обыкновенный, как и все остальные машины на полосе. Общность сходит на нет, и дворняжки разделяются на пары. — Родители снова звонили, — говорит Чонгук Хосу, — хотят этот день рождения справить вместе. — Думаю, они хотят справить твой день рождения только с тобой, — отвечает Хос. — Без тебя я не буду праздность, ты же знаешь, — бормочет Чонгук, растеряв весь свой запал, — а твой день рождения? — Да не помню я, когда он, — Хосок заканчивает разговор, в сотый раз напоминая об этом факте. На заднем сидении, прямо под боком Чонгука, сидит Тэ и улыбается, слушая, что говорит ему Чимин: — Да, предложения пришли от нескольких изданий. Давно не брал в руки телефон, вот и пропустил. — Думаешь, если мы так поздно им перезвоним, они все равно согласятся опубликовать? — Конечно, они уже согласились — отвечает ему Чим, — Наверное, думали, что мы занятые люди, что они не единственные, кому мы так щедро предлагаем твои идеи, вот и ждали. Тэхен выглядит действительно счастливым. Он никогда раньше не показывал, как сильно ему хочется рассказать о своих идеях, о Дроби Любви, а сейчас он прямо-таки светится. Он вытягивает руку вперёд и выставляет мизинец, Чимин соединяет свой мизинец с его. Своего рода контракт. Они на месте. Здесь город так резко и неожиданно переходит в дикость и свободу, что аж дух захватывает. Последние следы цивилизации — провода, натянутые над дорогой, уходящие куда-то в даль. Вот дорога, по которой они ехали, слева от неё город, справа — поле. Вдруг что, прямо здесь и закопают. — Интересно, сколько людей в нем, — говорит Намджун, смотря на дом, стоящий на границе с дикостью. Дворняжки поочередно выходят из машины и поднимают головы на здание. У здания — в лучшие его годы — было этажей девять, сейчас осталось пять. Но это ещё ничего. У здания ещё и окон нет, не хватает несколько стен и души в нем тоже нет. Для исповедей подходит. Но стоит ли говорить, что все здание видно насквозь, как можно спрашивать, есть ли в нем кто-то? — Имеешь ввиду, — уточняет Чонгук, — сколько людей в бетоне? Нам кивает, но ничего не говорит, потому что в разговор встревает Хос: — Думаешь, добавиться ещё шестеро в бетон? И вглядывается, рассчитывая сколько тел поместится в одной стене. Конечно, он надеется, что они окажутся рядом в бетоне, но вдруг Чонгук бьёт его по плечу, заставляет развернуться и увидеть, что Рыбка Джон на месте, и он, конечно же, не один. Ну, конечно, там не армия и даже не полк, но все же больше одного человека — больше обещанного. С другой стороны дороги стоит Джон в своей кожанке, рядом с ним девушка — предполагаемая Хлоя, Бэмги, ещё несколько безымянных ребят и… на удивление Хоса, тот парень, что нашёл его номер. То его неудавшееся романтическое приключение. Они встречаются глазами, сцепляются в удивлении зрачками на считанные секунды, а после притворяются незнакомцами. Страшно и подумать, насколько все было бы по-другому, если бы у них что-то получилось. Может, они бы тут и не стояли, а может, и стояли бы, но на одной стороне, или, может, стали бы третьей стороной конфликта. Почему-то на ум не приходит мысль о том, что всего этого могло не быть вообще. Все они, вся эта команда Рыбки Джона, стоят в линии, плечо к плечу, и улыбаются, а напротив них, на другой стороне дороги, стоят дворняжки без улыбок, готовые к насилию. — Он должен был стоять на этом месте и разговаривать с тобой, Мин Юнги, — говорит Джон достаточно громко, чтобы дворняжки его услышали, — но из-за тебя мне придётся сделать все от его имени. — Нельзя мстить за мёртвых, — отвечает Юнги, — Живые могут не выдержать. Джон громко смеётся. — А ты залезь к нему в гроб и спроси, хочет ли он обратно, мы оба знаем, что нет, — говорит он, — Или ты так не думаешь? Ну, конечно, ты был ближе к нему, ты был последним, кто с ним разговаривал. Джон делает театральную паузу, ожидая, что Юнги поддержит диалог, но Мин молчит, потому что чувствует, что его сейчас взяли на прицел. Он — это его скелет в шкафу, и совсем недавно Юнги уходил со встречи с Джоном, уверенным в том, что этот скелет в шкафу и остался. Бэмги улыбается слишком широко. — А что это твои ребята такие удивленные? — спрашивает Джон, отыгрывая удивление, — Не знают? Ты им ничего не рассказываешь? Юнги оборачивается на дворняжек. Те лишь хмурятся и не сводят глаз с Джона, но Мин знает, что они ничего об этом не знают. Ни одна живая душа на этом свете не должна об этом знать, поэтому не пугайтесь, мой дорогой читатель, если не знаете, что происходит. Я тоже не знаю. Но главное здесь не это, дворняжки привыкли, что у всех свои тайны и мифы. Дело здесь в том, что пока никто не знал о том, что сделал Юнги, они могли обойтись диалогом. В планах у Мина все так и было: пафосно заявились, перекинулись парой громких фраз и разошлись. Но, как мы выяснили, Вселенная (и судьба) ебала в рот всех и каждого. Этим и отличаются дворняжки от любых других собак — они сражаются за Юнги, не зная даже, из-за чего сражается Юнги. — Спокойно примите позу ангела, — говорит Хос, и ребята расставляют руки в стороны и поднимают головы к небу. Оно чистое, — А теперь деритесь как черти. Стороны представлены примерно в равных количествах, но степень хитрости и подлости может различаться. Вам, мой дорогой читатель, лучше такое не видеть, но знайте, что обе стороны в глубине души жалеют, что все это происходит так. Намджун говорил прекрасные слова о любви, любил метафоры и глубокий смысл во всем, он спорил в универе с преподавателями на тему свободы, свободы счастья, уверяя, что людям по-другому не выжить. И прямо сейчас он бьёт с тем же тактом и чувством, как когда говорил о любви и свободе. Он прав, без этого не выжить. Чонгук дерётся, понимая, что всё предыдущее обучение и работа в полицейском отделе были лишь для того, чтобы сейчас прикрывать спину Тэ. Его учили сперва идти на диалог, всеми силами отсрочить насильственные действия, но видя чужой настрой, он ни не задумывается о словах. У него есть кулаки. А Ким руки в карман сложил и ноги высоко поднимает, попадая противникам по голове. В его голове сейчас нет мыслей, он выпускает пар, который копился все это время. И, конечно, они должны поплатиться за его волосы. Рядом с ним кричит Хос, обращаясь к кому-то из людей Джона: — Перед тем, как убить тебя, я и сорок моих слонов споём тебе песню, — и бьёт. — У тебя алкогольная лихорадка, — говорит Чонгук. Сначала кажется, что это вопрос, но нет, утверждение. Они разговаривают, но стоят спинами друг к другу. — У него индийский фильм, — кричит им Нам издалека. И как он услышал? — Да, — поддерживает Хос, — в индийских фильмах после песни главные герои всегда побеждают. Человек, с которым сейчас дерётся Хос, очень удивлён тому, что Хос параллельно ещё и разговаривает с кем-то третьим об индийских фильмах. — Думаешь, мы главные герои? — спрашивает Тэ, начиная задыхаться. — Ну, хоть в какой-то истории мы должны быть, — встревает Чимин, стараясь беречь голову. — Просто быть и быть главным героем, — говорит Юнги, — это разные вещи. — Я хочу просто быть, — кричит Хос и бьёт со всей силы. Он хотел ударить так, чтобы заставить тебя поверить, что ты был свидетелем своего собственного зачатия. И у него, скорее всего, это получилось, но он вдруг сам получил по голове и подумал: «Неужели ударил так, что въебал сам себе?». Поворачивает голову, а там Бэмги снова замахивается, но за Бэмги стоит Чим. Эффект домино представлен в виде ударов по голове. Хос осматривает территорию, и замечает Юнги. Мин не рвался в бой, а следил за своими ребятами, чтобы страховать. В опасные моменты он подлетал, делал захват на противнике и уже собирался отпустить побежденного, но в последний момент вспоминал, что они на улице, а не на татами, и бил до последнего. Но сейчас Хос видит Мина один на один с Рыбкой Джоном. И, конечно, это скорее всего дело принципа — у них конфликт личных интересов, но Хос кричит: — Уебок! Мальков сожрал! И направляется к мессиву. — Им даже имени ещё не дали! — поддерживает Нам и тоже направляется туда. Чимин понимает, что остался перед Бэмги один. Такое бывает с детьми: однажды они должны встретиться с бабайкой из-под кровати без мамы в комнате. Но Бэм не спешит приступать к насилию, он улыбается: — Я же говорил тебе? Они, — указывает на дворняжек, — как таблеточки психоделиков: когда они тебя отпустят, они отпустят уже не тебя. Бэмги становится в расслебленную позу, и кажется, что он стоит не посреди драки, а возле клуба, ожидая, что кто-то предложит ему сигарету. — Ты подумал над тем, что я тебе говорил? Чимин не хочет признаваться, что он действительно думал. Более того, он ломал себе голову, размышляя над тем, что натворили дворняжки, а в особенности — Юнги. И прямо сейчас, оставленный, он в шаге от того, чтобы признаться в этом Бэмги, но из-за спины слышится голос Тэ: — Напомни, что ты там говорил. И бьёт его наотмаш ногой по голове. Бэмги закрывает голову руками и съеживается, но из-за его спины появляются ещё двое, поэтому Чонгук снова напрягает кулаки. Его тайский бокс — сногшибательная вещь. Над полем боя раздаётся полицейская сирена. — Хосок! — кричит Чонгук, и Хос все понимает. — Один, два, — начинает он отсчёт. Без лишних слов они начали движение. План состоит в том, чтобы закончить или не закончить дело, сесть в машину и не засветить номера. Денег на штраф у них нет. — Три, четыре, — считает Хос, — пять. В общей картинке ничего не изменилось, только саундтрек сменился со звуков ударов и криков на полицейскую сирену. — Шесть, семь, восемь, — Нам кричит вместе с Хосоком. Люди с обеих сторон уже никакие. Победителей нет, обе стороны побежденные. Поэтому дворняжки не собираются заканчивать дело, просто разворачиваются и, направляясь к машине, кричат одновременно: — Девятка, десятка, — уже приближаются к машине, когда звучит первый выстрел, — Блять, валет. Намджун уже открывает дверь на водительское сидение, когда разворачивается и видит, что Чонгук опустился на руки Хосока и Тэ, держась за ногу. Крыша машины закрывает обзор на то, что Чонгуку пуля прилетела в ногу. — Дама, король, — рычит Чонгук, слыша второй выстрел. Намджун закрывает дверь в машину, понимая, что они никуда не едут. Он обходит машину, становится к дворняжкам и опускает голову вниз. На земле лежит Тэ. Чёрное пятно над левым глазом, как у его белоснежного коня. — Туз, — говорит Хос. Вам, мой дорогой читатель, безумно повезло, что вы читаете это, а не видите, потому что без всех этих букв вы бы не узнали, что перед смертью Тэ чувствовал радость. Как только пуля нашла себе место в его голове, Ким вспомнил слова Чимина: «Когда-нибудь ты почувствуешь радость так же сильно, как сейчас грусть». «Да», подумал Тэ, «Так же сильно». Можно считать это последними словами. — Тэ, не время спать! — кричит Чонгук. И впраду, он лежит также, как обычно засыпал после их гулянки; он лежит так же как засыпал под утро, когда всю ночь решал задачки; он лежит так же, как когда впервые переспал с Чонгуком: раскинув широко ноги и подложив руки под голову. Чонгук знает, как он выглядит, когда спит, потому что всегда искал его, чтобы укрыть одеялом или унести на кровать. Чонгук всегда искал его, чтобы лечь рядом. И прямо сейчас Чон тянется, чтобы дотронуться, разбудить Тэ и наконец уйти оттуда, но Хос держит его за руку. Они когда-то давно договорились, что если одного поймают, то все остальные попробуют спастись. Если полиция (о смерти они никогда не говорили, но имели ее ввиду) схватит одного из дворняжек, то остальные убегут и расскажут о нем в «Ремонте мгновений». Все согласились с этим, более того — все до сих пор согласны с этим, но они не двигаются с места. — E mamae ana toku ngakau, — говорит Чонгук на маори, но совсем чуть-чуть. Перевод неизвестен. И это ужасно несправедливо, потому что можно было ожидать кого угодно: Хос мог упиться досмерти, Намджун мог с кем-то подраться и наконец-то проиграть, Чонгука могли подстрелить на задании, Чимин мог связаться с ещё более плохой компанией, за Юнги я вообще молчу, но только не Тэхен, только не он. Потому что выходит, что его светлая, теперь бритая голова, оказалась бесполезной. И все его идеи, которые должны вот-вот созреть и перевернуть научный мир, умрут вместе с Тэ. И сердце его — всегда волнующееся море — теперь навсегда спокойно. Когда подъезжает полиция и скорая, когда дворняжек кладут на землю, а Тэ — на носилку, Чонгук говорит ему: — С'est bon, mon amour. Все хорошо, мой милый. Если у Чонгука это первая жизнь во всей его истории реинкорнации, то Тэ, как кот, доживает свою девятую жизнь. Юная душа не сможет встретить старую дважды. Как нелепо вышло: у Чонгука первая, у Тэ — последняя. Это что же, они больше не встретятся? Пока Тэ везли на носилке в машину скорой, он шёл по золотой дороге к суду Осириса. Это тропа приведёт его на суд, который решит, попадёт он в загробную жизнь или его душу съест чудовище — лев с головой крокодила. По традиции всех умерших в этот час — а их больше, чем вы думаете, мой дорогой читатель — должен провести Анубис, бог подземного царства. И вот огромная толпа полупрозрачных душ идёт линией за огромным богом, а Тэ бегает из стороны в сторону, несколько раз сходит с тропы, а потом запрыгивает богу на спину и кричит что-то о свободе. Он широко улыбается, держась за огромную божественную собачью шею, и громко кричит. Остальные души удивленно смотрят на него, некоторые тоже хотят забраться к богу на спину, но падают с него. Когда Тэ только запрыгнул, он тоже чуть не упал, но в этот момент бог остановился и замер на несколько секунд, удивленный эдакой выходкой. Со дня сотворения мира смертные не творили такого. Однако, на удивление всех смертных и бессмертных существ, бог пошёл дальше, неся на своей спине Тэ. Анубис в силах удержать все подземное царство на своих плечах, что ему стоит пронести одну душу. Возможно, кому-то покажется, что это неуважение к богу, но Анубис, судя по всему, так не считает. И вот они приходят на суд. На троне сидит Сириус, за его спиной огромные золотые весы, а всё остальное пространство заполнено золотом: украшения, столовые приборы, слитки. Тэхен засматривается на все это и не замечает, как Анубис сходит с тропы, чтобы занять свое место рядом с троном. Как только бог останавливается, Тэ переводит взгляд на трон, а Сириус указывает на него пальцем. Его палец в два раза больше, чем весь Тэ. Анубис заводит руку за спину, хватает Кима за шиворот футболки, в которой он дрался, и ставит прямо перед троном. Смертный переводит взгляд на ещё одно бога на суде. Бог Тот, справа от Сириуса, тоже смотрит на Тэ, а в руках у него огромная шариковая ручка. Такая же, какой Тэхен решал задачки. — Как ты умер, смертный? — говорит Сириус. Голос его невозможно описать, потому что он доносится отовсюду и в то же время голос его только в твоей голове. Тэ задумывается. Опускает голову, пытаясь вспомнить, и на позолоченный пол, прямо рядом с огромными ступнями бога, капает капля его крови. Ким касается лба над левым глазом и говорит: — Сражался за то, что мне дорого. Бог Тот записывает каждое слово, но даже не смотрит, куда записывает — глаза его неотрывно следят за смертным. Богу мудрости хватает лишь взгляда, чтобы понять, лжет ли существо. — Это была бессмысленная вражда, — говорит Тот, его голос доносится с одной стороны, но не с той, с которой он стоит, — ты думаешь об этом. — Да, бессмысленная, — соглашается Тэ, но тут же спорит, — но эта бессмыслеца важна для меня. Сириус молчит. В зале суда тишина, только звук огромной шариковой ручки заполняет пространство. Никто не двигается, все боги — просто статуи, почему-то смотрящие на Тэхена. Только Тот продолжает писать. — Что ты принёс с собой в мир мёртвых? — наконец спрашивает Сириус, не моргает. Он никогда не моргает — все видит. Тэ теряется. Сначала смотрит на себя, на свои пустые руки, потом на людей позади себя: у тех сумки и рюкзаки, а кто-то просто в руках держит золотые предметы. Скорее всего, весь их багаж здесь и останется, в зале суда. — У меня есть только моя теория о любви: «Дробь Любви», — отвечает Тэ, указывая на свою голову в надежде, что боги поймут, что его теория не материальная, — И… — пытается придумать что-то ещё, ошибочно понимая, что его идеи не идут в сравнение с золотом, — … и моя улыбка. И широко улыбается, чувствуя себя глупым. Вот так и стоит, ожидая, что его сейчас засмеют или молча без улыбок скормят чудовищу. А боги, как назло, снова не двигаются, имитируют статуи. Тэ оборачивается на людей позади себя, а те тоже замерли, но видно, что они не статуи, потому что ни один скульптор не станет создавать такие уродливые насмехающиеся лица. Когда Ким уже готов взорваться на месте от стыда и незнания, Тот протягивает к нему свою огромную руку, сжимает кулак, оттопыривая мизинец, и ногтем пальца вырывает смертному сердце. Тэхен тут же рукой тянется к месту, где должно быть его сердце, но там только дыра мягкая и мокрая. Крови нет. И не зная, что с этим делать, Ким продолжает стоять, держась за отсутствие сердца, и наблюдать за тем, как Тот кладет его сердце на одну чашу весов. С другой стороны стоит малюсенькая черная фигурка женщины — Маат, богиня правды. Как только сердце опускается на чашу весов, весы перевешивают в сторону фигурки, что невозможно с точки зрения физики, а потом в другую сторону. Несколько раз весы не могут определиться, а потом выравниваются, однако зоркий глаз бога Тота замечает, что фигурка все же перевесила. И вот бог вновь заносит ручку над листом, чтобы напротив имени Тэхена написать «Лжец» или вовсе вычеркнуть его из списка, как вдруг сердце делает несколько ударов. Весы выравниваются. — Хорошо, — говорит Сириус, даже не взглянув на весы, что стоят за его троном, — Твоя теория — самое дорогое из того, что смертные приносили на суд, а твоя улыбка — самое честное из того, что смертные приносили на суд. Анубис поднимает свою огромную руку, и собачья морда поворачивается в ту же сторону — в том месте появляются двери. Огромные железные двери. Они открываются, а за ними зелёные поля, усыпанные росой и утренним светом. Вдалеке скачет три лошади: белоснежная, рыжая и иссиня-черная. — Нет, — вдруг говорит Сириус, и Анубис тут же кивает, принимая возражение. Анубис подходит к Тэхену, двумя пальцами хватает его за шиворот футболки и садит на свое огромное плечо. Ким переводит взгляд на бога на троне, надеясь, что тот объяснит, но Сириус уже смотрит на следующую душу. А Анубис в это время возвращается на свое место и стоит статуей с Тэхеном на плече. Так может быть, за эту теорию Сириус ещё и позволит Тэ встретить Чонгука ещё раз, когда тот умрет? Может, за эту улыбку, он встретит дворняжек? И маму?

***

Пока Тэ развлекается с древнеегипетскими богами, дворняжки едут в современной полицейской машине. Видимо, ребятки знали, что тут массовая драка, вот и взяли машинку побольше, чтобы дворняжки сели кругом и начали исповедь. Они даже мысленно назвали её последней. — Если бы я был ромбом, — начинает Намджун с безэмоциональным выражением лица, — я бы стал частью самой сложной задачи в учебнике, чтобы Тэ обрадовался, когда решил её. А он решил бы. — Если бы я был ромбом, — говорит Хос так же спокойно, — я бы находился в четырёхмерном пространстве, чтобы стать задачей ещё более сложной, чем задача Намджуна. И такую бы Тэ решил. — Если бы я был ромбом, — говорит Юнги, не поднимая глаз, потому что те слезятся, — я был бы примером решения или частью какой-нибудь теоремы, чтобы… я не знаю, быть чем-то точным, на что он мог бы положиться и быть уверенным, что делает правильно. Он бы сделал всё правильно. — Если бы я был ромбом, — говорит Чимин, не в состоянии сдерживать слезы, — то я был бы нарисован рукой Тэ в его тетради для наглядности решения, чтобы видеть, что он все делает правильно. Да, он бы сделал всё правильно. А Чонгук сидит в углу и смотрит в окно. Скорее всего, он все ещё думает, что Тэ спит. Или хочет так думать. Он не слушает, что происходит вокруг, только видит, как сменяется вид за стеклом, думает, что вот те люди, что ходят здесь, или те, что курят на балконе, или просто все те люди, которых видит Чон за стеклом, даже не представляют, что случилось. Чонгук смотрит на них и не может им простить, что у них теперь тоже нет Тэхена и они почему-то все ещё могут жить свою жизнь. — Ты брал нож? — спрашивает Чонгук у Хоса. Хосок молча достает раскладной нож из кармана штанов и передаёт брату. Таким ножом только картошку в походе чистить, но Чонгук снимает свой кроссовок и принимается срезать пятку. В этот момент Юнги оборачивается к Чимину и шепчет ему на ухо: — Не перебивай меня и ничего не спрашивай. Я должен сказать все, что должен, пока могу. И он рассказывает о том, как сам стал главным в такой же банде, как у Рыбки Джона. Более того, Юнги был главным уже при Джоне. В сеульском пригороде в то время было две банды, основателями которой являются братья. Можно сказать, что они вместе держали весь пригород, но нельзя отрицать, что это были две разные банды. В одной из примерно таких же драк, что была недавно, Юнги пырнул ножом младшего и как победитель занял его место, а потом пришёл старший, и Мину пришлось уйти в яму. Не самая выгодная история жизни, но имеем, что имеем. — То есть… ты убил человека…? — шепчет Чимин, закрывая рот рукой. Юнги молча кивает, неспособный что-то сказать из-за того, как сильно он пугает Чимина своими словами. Он бы отрезал себе язык, если бы нож сейчас не был занят порчей обуви теперь уже у Хосока. — Но зачем…? ты хотел…? или… ? — не унимается Пак. Юнги молча отрицательно качает головой, но в данном случае это не «нет» и даже не более грубое «нет», это значит «не надо», «не спрашивай». И чтобы наверняка уйти от ответа, Юнги достает из кармана фотографию и протягивает её Чимину. У Чимина дрожат руки и слезы капают прямо на изображение их двоих. Пак стирает капли руками, но от малейшего движения солёный дождь возобновляется. Он улыбается. Иронично, что сейчас они по сути прощаются, а на фотографии у них все только начинается. Юнги протягивает руку и, касаясь пальцами пальцев Чимина, переворачивает фотографию, чтобы Пак смог прочитать то, что зачеркнуто: «Первое место. Призового фонда не было, поэтому делить нечего. Но это только начало. И передайте парню, который стоял посредине, между двумя другими, чтобы он был осторожнее. Это, конечно, суеверие, но все же. А чуть ниже уже почерком Юнги: «Таких, как ты, в этом городе никогда не видали. Они, конечно, вглядывались, но не заметили в тебе той дали, которую я не могу забыть». Рядом рисунок песика с высунутым языком, несколько кружочков, будто Юнги долго раздумывал, что написать. Ещё дальше несколько зачёркнутых слов, да таких зачеркнутых, что и не прочесть. Видимо, передумал это писать, решил оставить только самое главное: «Не забывай о нас, золотой акита-ину. Навсегда твой, Мин Юнги». Чимин несколько раз перечитывает каждое слово, а после поднимает глаза на Юнги и не может не думать о том, что Мин подписал фотографию заранее и взял он её с собой на всякий случай, если все пойдёт не по плану, чтобы оставить что-то от себя Чимину. Только подумайте, ведь неизвестно, как давно Юнги подписал эту фотографию. Возможно, он подписал её на случай, если им придётся расстаться; на случай, если Чимин решит уйти так же, как Сокджин; на случай, если с Юнги поступят так же, как Юнги поступил с младшим из братьев, державших пригород Сеула. — Чимин, послушай, — Юнги становится серьезным, говорит, утирая Паку слезы рукой, — когда у тебя будут спрашивать о случившемся… обо мне, говори только правду. Лучше будет, если скажешь, что я заставил тебя, ввязал тебя во все это. А когда тебя отпустят, потому что у них на тебя ничего нет, иди и живи свою жизнь. Остальные дворняжки, все это время уважительно отворачивающиеся от этих двоих, теперь согласно кивают. Даже Намджун перестаёт дорезать свой второй кроссовок. — И помни о нас, но помни нас, как сон, — просит Юнги, — Потому что мы будем жить, пока ты будешь нас помнить… и пиши мне иногда, хорошо? Не забывай нас. Не забывай, что мы любим тебя… что я люблю тебя. Юнги никогда не замечал за собой мысли, что хочет оставить что-то после себя, но сейчас ему жизненно важно, чтобы Чимин не забыл его имени. Пусть весь мир разрушится, пусть Вселенная вывернется наизнанку — Юнги переживёт все это, но он не справится, если Чимин забудет, какая у них была история. Ну да, такое существование тяжело назвать жизнью. Может, для истории на ночь это и неплохо, но жить так нельзя, потому что они с самого начала знали, к чему все идет. И вы, мой дорогой читатель, тоже должны были знать. И я не знаю, может, они глупые или самонадеянные, но если вы вернёте их в самое начало, они ничего не будут менять. Они снова проживут всю эту историю, наслаждаясь каждым моментом. Только тогда это существование можно будет назвать жизнью.

***

После всего случившегося Чимин идёт в отель, собирать вещи дворняжек. Время: 14.55 — под их дверьми лежат журналы. Пак стоит и смотрит на них ровно пять минут, пока к нему не подходит горничная и не спрашивает, может ли она забрать их. Чимин говорит «нет», и это самое грубое из всех «нет», которые только звучали за все время. Он хватает кучу журналов, заходит в номер и, кинув на пол, рассматривает: новостной журнал, модный, пара научных и… Чимин не видит ни названия журнала, ни что нарисовано на обложке, потому что не может оторвать глаз от названия статьи: «Дробь Любви. По-научному о не научном». Тэхену бы не понравилось такое название, но понравилось бы, как отзываются люди науки о его теории. Чимин отрывает обложку с названием статьи и саму статью из журнала. Всё лишнее — в мусорку. — Статья о «Дроби любви» на первой полосе, Тэхен, — говорит Чимин вслух, а потом оборачивается на его кровать, но там, конечно, никого нет. Вещей у дворняжек, как и ожидалось, не много. Чимин собирает вещи всех, кроме Тэ и Юнги, потому что его сердце начинает болеть. Набравшись сил, он понимает, что теперь это — просто вещи, теперь они ничейные. Но в сумке Юнги Чим находит немного денег с запиской: «на корм золотому акита-ину». Чимин рвёт бумажку в клочья, несколько минут кроет матом дворняжек, а потом склеивает записку, попросив на ресепшене скотч. Вещи собраны. Чимин сидит в холле на том самом диване под той самой лампой, думая только том, что для всех остальных эти предметы не «те самые». Он пытается придумать слово для описания этого процесса, как они делали с поеданием риса, но даже не может сформулировать суть процесса. В руках у Чимина чёрный блокнот, в него он записывает свои мысли, потому что высказать их некому. Отель без дворняжек пуст: никто не взломает радио; не выдумает новое слово; не спросить у охранника имён рыбок; не нарисует соседям усы маркером посреди ночи; никто не будет читать «Алису», сидя на этом диване. Не только отель пуст. Весь мир пуст. Но мы простим Чимину его печальные мысли. Мир не опустел. Людей, к сожалению, все еще много. И дворняжки все еще есть, даже в прежнем составе, просто в другой Вселенной. Или не так. Нет, конечно, не так. Смотрите, вот так: они расстались на несколько жизней, чтобы потом однажды собраться на пляже и спросить у Чимина, почему он пришёл в лайкре, но при этом не занимается серфингом; они расстались, чтобы потом учиться в одном классе, и Юнги будет учить Чимина драться, а Чимин научит Мина любить и отпускать; или вдруг Юнги станет оборотнем, а Чимин, лучший охотник города, не сможет на него охотиться, потому что смерти не будет. Будет любовь. А пока Чимин вернётся домой к родителям, но вернётся он уже другим человеком. В то время, как дворняжки непременно в первый день месяца будут проводить заочную исповедь не то, что в разных камерах, а в тюрьмах разных городов. По традиции исповедь будет начинать Тэ, за него будут петь звезды. И да, Хосок включит порно по громкоговорителю тюрьмы.