Великая шайка дворняжек

Чимин учился медицине и с первого курса знает, что сновидения формируются под воздействием генерируемых мозгом паттернов активности, которые создают содержание сна по мере его развития во времени. Для мозга это не сложнее, чем вызвать какой-либо образ прямо сейчас, когда вы не спите, мой милый читатель, так что это похожий процесс. Только при бодрствовании вы думаете об этом образе, поэтому можно сказать, что вы специально представляете его, а во сне образы появляются неосознанно. И по сути, когда вы смотрите на чьё-то лицо, возникает тот же паттерн активности, что и в том случае, когда вы вспоминаете это лицо, и, как мы выяснили, когда вы видите сон. И исходя из всего этого, мы можем сделать вывод, что сны Тэхёна — это просто паттерны активности его мозга, и никакой связи с настоящим они не имеют, потому что они связаны только с прошлым, только с тем, что он уже видел или представлял себе. И назревает вопрос: какого хуя Чимин все ещё сидит с Тэ и так серьёзно относится к его снам? — Мама говорила, что если снится плохое, то значит всё будет наоборот — хорошо, — говорит Тэ, сидя на своей кровати в своём номере, — К чему снятся лошади она уже не расскажет. Чимин не знает, может ли он спросить что-то о родителях Тэ, но это неважно, потому что Хос говорит: — Ну, есть же какой-то смысл в лошадях… какие-то ассоциации… — он лежит на кровати напротив и смотрит в потолок, закинув руки за голову, — Глаза могут увидеть только то, что разум может осознать, так что мы скорее всего знаем ответ, просто ещё не осознали его. — У меня лошади ассоциируются только с чем-то хорошим, — говорит Чимин, — К тому же, ты говоришь, что чувствовал счастье. — И свободу, — дополняет Тэ. Как уже можно было понять, они решили игнорировать сон, но не игнорировать сновидения. Они сидят вот так и просто говорят, что думают об этом и на основе этого пытаются понять, что случится дальше. Потому что экспериментальным путем было выяснено, что сны у Тэ вещие. Как бы абсурдно это не звучало. Когда все ассоциации заканчиваются и в целом им наскучивают разговоры о лошадях (Хос опять начал рассуждать над тем, кто первый прыгнул лошади на спину и какого чёрта лошади не против этого. Спрашивал ещё, как люди поняли, что лошади не против этого, и пришёл к выводу, что лошадей ущемляют как вид. Потом начал говорить о том, что люди (хуй на блюде) всех подряд ущемляют, в том числе и друг друга), они решают разойтись. Тэ выходит первым из комнаты, хотя это его номер, после — Чимин, а Хос остаётся лежать на кровати. Неизвестно, куда и зачем отправился Тэ, зато кристально ясно, что Чимин пошёл искать Юнги. Совсем недавно они сидели на диване в холле, держались за руки и глупо улыбались друг другу, а сейчас Мин снова пропал. Фокусы с исчезновением, конечно, зрелищные, но не когда исчезает то, что ты не хотел терять. И теперь Чимин, точно Алиса в стране чудес, бродит по коридорам и пытается что-то понять: свои чувства, происходящее и намерения одного конкретного человека. Не знаю, заметили ли Вы, мой дорогой читатель, но Чимин совершает те же ошибки, что и Алиса. Чимин натыкается на Юнги на ресепшене, когда бесцельно катается на лифте с нулевого до последнего этажа с разными людьми. Пак встретил здесь действительно разных людей: важный толстый дядька, красивая богатая женщина, неважный толстый дядька и красивая бедная женщина (да, потому что дядьки бывают неважными, а некрасивых женщин не существует). Сейчас, наверное, часов десять утра. Все вокруг бегают по делам, а Чимин сидит на полу лифта и, когда открываются двери, встречает глаза Юнги. — Привет, — говорит он, удивлённо. Чимин ничего не отвечает, просто чуть двигается с центра, чтобы Юнги сел рядом. Мин заходит в лифт и молча садится. Когда Пак тянется к кнопке нужного им этажа, он не может видеть, как Юнги не отводит глаз от открывшейся кожи на его спине. — Пойдёшь со мной? — спрашивает Мин, когда Чимин снова поворачивается к нему. — Пойду, — тут же отвечает Пак. Юнги ведёт его за руку по коридорам отеля точно так же, как тогда в Ремонте мгновений вёл щенка в ванну. Топить. Чимин сейчас и не думает ни перед кем извиняться за то, что задел локтём или наступил на ногу — он видит только затылок Юнги и не чувствует собственное тело. Если Мин сейчас отпустит его руку, Чимин упадёт. Если Юнги приведёт его сейчас в ванну, Чимин рассмеётся вслух. Они идут по коридору их этажа, и Чимин уже видит дверь в их номер, он даже успел ухватиться за её ручку, но Юнги тянет его дальше. Мир снова сходится в одной точке — на затылке Юнги. Под мятными волосами виднеются чёрные, как ночь, отросшие корни. И что же, дорогой читатель, Вы ждёте романтическую сцену? Ждёте номер отеля в лепестках роз? Или кровать в форме сердца? Я напомню, у них заканчиваются деньги. Счастье не бывает вечным. Это обычный номер на двоих: здесь стол, кровать и балкон. На столе пепельница, на окнах балкона — тяжёлые тёмные шторы. Когда они заходят внутрь, первое, что делает Юнги, зашторивает окна, садится на стул. Единственный источник света — прикроватная лампа, если, конечно, мы не считаем горящие глаза этих двоих. Чимин ступает медленно, рассматривая всё так, будто номера в отелях не похожи друг на друга. Юнги сидит на стуле напротив кровати и смотрит, как медленно идёт Чимин. Оба не хотят начинать говорить, потому что эта тишина уютнее, чем всё, что было раньше. Но когда Пак садится на кровать напротив Юнги, то Мин говорит: — Бэмги сказал мне, что разговаривал с тобой. Чимин щурит глаза. Юнги сидит в расслабленной позе, но Пак замечает напряжённые мышцы и сведённую в судороге челюсть. — Ты хочешь знать, о чём? — уточняет Чимин. Юнги молча кивает. — Это допрос? — снова спрашивает Чимин, кокетничая: чуть ведёт головой в сторону и приподнимает уголки губ. — Нет-нет, — тут же отвечает Юнги, его челюсть расслабляется лишь во время гласных, — Можешь не отвечать, ты мне… «…ничего не должен» должно было прозвучать так же, как звучало тогда на пустой дороге, когда Юнги вёз Чимина обратно в отель, но Пак перебивает: — Он не сказал ничего конкретного, просто говорил плохо о Вас. О тебе. Юнги не двигается и не сводит глаз с Чимина, только спрашивает: — Веришь ему? Ровно две секунды они молча смотрят друг на друга. Не знаю, о чём они думают и что чувствуют, но ровно через эти две секунды Чимин отвечает: — Не уверен, но я принял его слова к сведению. Юнги понимающе кивает. — У Бэмги есть причины лгать, но не думаю, что это была ложь. Мин говорит тихо и вдумчиво, поэтому немного вздрагивает, когда Чимин вдруг резко заявляет: — А ты?! У тебя есть причины лгать? — неожиданно для самого себя, — Почему ты не говоришь ничего конкретного? Все эти твои разборки с Джоном, все «да, я делал хуйню, больше не буду». Почему прямо не скажешь? Загнанный в угол зверь не сводит глаз с опасности — Юнги неосознанно прижимает подбородок к шее и смотрит внимательно. Удивительно, как его нога ещё не начала нервно стучать пяткой об пол. — Я… мне бы хотелось показать тебе только свою лучшую сторону, — бормочет Юнги, сомневаясь в собственных словах. Со стороны они выглядят немного комично, потому что по-разному проживают эту сцену: Чимин играется с громкостью голоса, подкидывая его к потолку и роняя на первый этаж, иногда размахивает руками и выражает большую часть своих эмоций лицом. Юнги не двигается и только открывает рот, чтобы из него вылетали слова. Однако неподвижность Мина выглядит страшнее, чем активность Чимина. — Но как я пойму, что эта сторона, — Чимин вытягивает руку вперёд, указывая, — лучшая, если не узнаю худшую. «Пока ты не видишь всё, ты видишь ничего». — Это Хос тебе сказал? — тут же спрашивает Юнги. Чимин резко встаёт, чтобы сделать несколько шагов рядом с кроватью и сесть обратно. Иногда его эмоции выходят через ноги. Юнги одними лишь зрачками следит за движениями Пака из стороны в сторону, они на нём же и остаются, когда Чимин садится. — Это неважно, Юнги, — Чимин уже говорит спокойнее, — Если ты меня так испытываешь, если это какой-то тест или что-то в этом роде, то я провалил его — мне нужно знать. Наконец Юнги достаёт зажигалку и несколько раз поджигает её. Лицо у него абсолютно такое же, как тогда в холле, когда он читал Алису, пачкая её кровавыми пальцами. А у Чимина первая реакция — схватить зажигалку и выбросить её в окно, не открывая его, разбив стекло. Или поджечь тут всё, чтобы не только комната, чтобы весь мир был охвачен огнём. Но если он так сделает, то не узнает ответ на свой вопрос, а это у него сейчас на первом месте. — Давай сделаем так, — начинает Юнги, подняв глаза на Чимина, но не вернув зажигалку в карман, — Я заканчиваю все свои дела и всё тебе рассказываю. Ты узнаешь обо всём, когда всё это станет достойным быть рассказанным тебе. Тишину комнаты прерывает только звук воспламенения зажигалки. Наверное, любой другой бежал бы отсюда со всех ног, но Чимину нужно узнать правду. Даже если правда Мина истиной не является. — Как долго всё это будет длиться? — спрашивает Чимин. — Собираюсь покончить со всем в ближайшую неделю, — тут же отвечает Юнги, — Дашь мне неделю, хорошо? Чимин тяжело вздыхает. — Хорошо, — отвечает он и видит, как мышцы Юнги расслабляются. Даже с челюсти уходит напряжение и губы чуть дёргаются в порыве стать улыбкой. Чимин замечает это и чтобы поддержать чужую улыбку, сам улыбается широко. Из-за полумрака плохо видно, как зрачки Юнги прыгают по телу Чимина, зато из-за того же полумрака хорошо видно каждое движение головы. Мелкие детали теряются, зато общий план виден детально. Скажем так, большое видится на расстоянии. И видно, как эти двое некоторое время сидят в молчании и смотрят друг на друга, окружённые надеждами и возможностями. — У меня есть кое-что для тебя, — заявляет Чимин и кладет руку в карман. Юнги сначала видит только что-то розовое и маленькое, а потом Чимин подходит ближе, держа это в руках, и Мин понимает, что это детские пластыри с «Хэллоу китти». Юнги выпускает смешок, но тянет руки к Чимину, чтобы усадить его к себе на колени и позволить ему наклеить розовые пластыри на пострадавшее лицо. Пак хихикает, когда чужие руки роняют его на себя, и мягко обнимает чужие плечи. Чимину не с первого раза удаётся отклеить пластырь от защитного слоя, он возится с ним несколько минут, пока Юнги тихо смеётся над ним. После, конечно, Чимин справляется и с неимоверно серьезным лицом приклеивает пластырь с «Хэллоу китти» на нахмуренную рассечённую бровь Мина. Из-за прикосновения Юнги хмурится ещё больше. — Болит? — тут же спрашивает Чимин. — Ты уже спрашивал, — ухмыляется Юнги, — Ты знаешь, что болит. — Я знаю, — отвечает Чимин, и Мин прижимает его к себе ближе. Юнги не спрашивал, вообще-то никто не спрашивал, но я расскажу, что Чимин не специально выбрал такие пластыри. Дело в том, что в каждом номере есть мини аптечка. Я бы рассказала, что там находится, но Чимин не разглядывал, он как только увидел пластыри, тут же схватил их и закрыл аптечку, и я не смогла ничего разглядеть. Повторюсь, в каждом номере есть аптечка, соответственно в каждом номере есть пластыри, и все обычные пластыри из каждой аптечки, из каждого их номера забрал Намджун. Он лечится только пластырями после своих высокофилософских бесед. Пластыри с «Хэллоу китти» почему-то его не устроили, но близок час, когда у него не останется выбора. Вот увидите. А вот Чимина эти пластыри устраивают, да и Юнги не возражает. Пак пальцем водит по гладкой поверхности розового пластыря, а Мин, хоть и чувствует дискомфорт от этого, глаз не отводит и хмуриться не может потому, что улыбается. Юнги бы так и дальше сидел, чувствуя приятный вес на коленях и холодок на лице от пальцев Чимина, но вопросы, волнующие сердце, нужно задавать: — Когда Бэмги рассказал мне о вашем разговоре, он спросил… — на секунду замолкает, — спросил, когда снова сможет тебя увидеть. Чимин удивленно склоняет голову набок, но пальцев с чужой раны не убирает. — Ты хочешь устроить ему свидание со мной? — Чимин использует явную провокацию, и она действует: — Я хочу убить его, — тут же отвечает Юнги громко, но потом понижает громкость, — но дело не в этом… он спросил: «Чей он?», он спросил, мой ли ты. Чимин чувствует сладость во рту. — И что ты ответил? — спрашивает он Мина. Юнги отводит глаза в сторону и, как пристыженный ребёнок, бормочет: — Я ударил его. Чимин тихо смеётся буквально несколько секунд. Отчего-то этот разговор ему неимоверно приятен. Ставлю последний доллар на то, что Пак кончит прямо здесь и сейчас, если Юнги скажет, что он уничтожит весь мир для Чимина. — Для чего ты рассказываешь это мне? — уточняет Чимин, потому что ему нужны подробности. Пак немного выгибает спину, из-за чего рука Юнги сползает с поясницы ниже. Никто не против этого. — Я не очень хорош в сердечных делах… — начинает Юнги, приподнимая бровь от того, что Чимин начинает ёрзать на его коленях, — Ты знаешь, у меня маленькое сердце и… но я… Чимин начинает задыхаться. — Скажи прямо, — просит он. Вдруг Юнги делается серьёзным и даже придерживает бёдра Чимина, чтобы тот на секунду остановился и услышал его. Пак замирает. — В тот момент я хотел сказать Бэмги, что ты мой, — говорит Юнги, — Когда я в следующий раз встречусь с Бэмги, можно я скажу, что ты мой? У Чимина звенит в ушах, как после взрыва. Неизвестно, это его сердце взорвалось или мозг, в любом случае это довольно приятное опустошение. А Юнги смотрит на его лицо так серьёзно, будто ждёт вердикт от судьи. — Можно, — довольно отвечает Чимин, — но только если скажешь это сейчас. — Да? — удивляется Юнги. Его брови и вправду приподнимаются, он действительно удивлён. А Чимин перед ним, хитрый лис, снова головой в сторону ведёт и губы облизывает. И Юнги всё понимает. О, да, он всё понял. Мин прижимает бедра Чимина ближе к своим и держит крепко, потому что этот мальчик снова начинает ёрзать, а после Юнги наклоняется к его уху, чтобы, коснувшись губами, спросить бархатным голосом: — На что ты готов ради того, чтобы услышать это? Юнги чувствует, как дрожат бёдра Чимина. Коснувшись носом чужой шеи, Мин отдаляется от Чимина, чтобы взглянуть на его лицо. Это красиво. Кажется, Юнги говорит это вслух, улыбается кошачьей улыбкой и тихо хмыкает. А Чимин перед ним замер и на лице всё его возбуждение. Его кожа светится. Чимин первый тянется вперёд для поцелуя. Он решил не говорить, а показать, на что он готов. Это сумбурно и дико. Секунду назад они молча смотрели друг на друга, а в эту секунду Чимин сильнее наваливается на Юнги, прижимается к нему грудью, чувствуя чужие руки на своей заднице, целует. Рана на губе Юнги раскрывается. Мин разрывает поцелуй только для того, чтобы носом провести по чужой щеке и спуститься к шее. Обе его руки поднимаются выше, к лопаткам, к фундаменту крыльев, потому что Чимин выгибает спину и всё ему разрешает. Пак запрокидывает голову назад, и в потолок вылетают первые стоны. Оставить отметину на шее — сказать «ты мой», присвоить. Чимину это нравится. Он опускает голову, когда Юнги с тихим причмокиванием отдаляется; когда Юнги опускает свои руки со спины и, пройдясь пальцами по бёдрам, опускает руки на колени; когда Юнги разводит колени Чимина шире, чтобы прижать его ближе к себе. В это же мгновение Чимин хватается пальцами за края своей футболки и срывает её с себя. Она летит на пол. В комнате шумно: стоны, причмокивания и звуки трения одежды. Чимин что-то шепчет совсем тихо, Юнги спрашивает, а Пак и не знает, что шепчет. Они двигаются, ускоряясь, после сбиваясь с ритма и снова ускоряясь. Наконец Юнги спрашивает: — Чего ты хочешь? — Заслужить, — отвечает Чимин, задыхаясь. С первыми буквами ответа Юнги подхватывает Чимина на руки. Пак даже не вздрагивает, он продолжает движение, просто ощущая, что земля ушла из-под ног. И он бы испугался, но он всё ещё чувствует руки Юнги на своём теле. Сделав два шага до кровати, Мин мягко опускает Чимина на одеяла. Юнги уже было отдалился, чтобы удобнее разместиться над Чимином, но тот хватает его руками и ногами и валит рядом с собой. В дзюдо переход в партер — только начало. И вот Чимин начинает: он упирается руками в бёдра Юнги, чтобы тот не двигался и слезает вниз с кровати. Мин приподнимается на локти, чтобы лучше было видно, как Чимин расстёгивает его ширинку, приспускает джинсы до колен и берёт член в рот. От неожиданности Юнги тяжело и быстро выдыхает и поднимает глаза к потолку. Его пальцы неосознанно сжимают белые одеяла. А когда он возвращает взгляд к Чимину, то видит, что тот не двигается. Вот он, Чимин: с горящими глазами и полувозбуждённым членом Мина во рту, замер и не двигается. Юнги смотрит на него несколько секунд, а после Чимин берёт его руку и кладёт себе на затылок, давит. — А, вот так значит? — понимает Юнги, — Этого ты хочешь? И давит на чужой затылок, прижимая нос Чимина к своему животу, расслабляет руку, позволяя Чимину отдалится, сжимает пальцы на чужих волосах, чтобы потянуть Чимина ещё дальше, чтобы заставить его высунуть язык ради того, чтобы не терять контакт с чужим телом. Перед Юнги прекрасная картина: Чимин вытянул шею вперёд лишь для того, чтобы член Юнги оставался на его языке. — Блять, — выдыхает Мин. Но он тянет Чимина ещё дальше, и тот всё-таки теряет контакт с его телом. Пак уже готов спросить, что не так, но Юнги чуть приподнимается к изголовью кровати, хватает подушку и бросает её на пол рядом с Чимином. Пак следит за перемещениями подушки, а после поднимает глаза на Юнги. — Будет мягче, — объясняет он, и Чимин становится коленями на белоснежную подушку. И Пак оценил этот акт заботы, честное слово, ему стало очень приятно, но вместо слов благодарности он снова берёт чужой член в рот. Юнги принял это как благодарность, снова положил руку на чужой затылок и начал движение. Это неимоверно пошлые звуки. Ближе к отвратительному, чем к возбуждающему, но обоим это нравится: Чимину нравится быть грязным, а Мину нравится видеть Чимина таким грязным. Ну, вы только посмотрите на этого мальчика: глаза слезятся, слюна течёт по подбородку и уже готова сорваться и капнуть на белоснежную подушку — вот так выглядит Чимин. Но Юнги всё равно называет его красивым, и Пак поднимает глаза. От всего вышеперечисленного уже можно было кончить, но этот взгляд Чимина… Юнги тут же оттягивает его за волосы назад, дальше от себя. Чимин наконец может отдышаться, он вытирает рот рукой и снова поднимает глаза на Юнги, а тот уже смотрит на него и улыбается. — Дай я тебя съем, мой золотой акита-ину, — бормочет Юнги, вставая. Чимин вытягивается в полный рост как только ложится спиной на кровать. На нем уже нет одежды и от этого простыни кажутся ещё мягче, но главное — прямо у кровати стоит Юнги и смотрит неимоверно мягко. Черт, это похоже на кадр из фильма о маньяке, потому что у Мина взгляд становится диким, а стоит он так неподвижно, что аж страшно. Но Чимин улыбается, и Юнги мягко ставит колено на кровать, поднимает ноги Пака и закидывает их себе на плечи. Юнги проводит рукой по задней части бедра Чимина и шепчет: — Скажи мне, чьё это. Чимин краснеет. Блять, он сосал член как порноактёр года, а сейчас заливается краской. Юнги вслух называет его неимоверным. — Твоё, — отвечает Чимин. Юнги кивает, опускается между ног Чимина, касается языком. Сперва он целует колено, после бедро и, опустившись достаточно низко, замирает, чтобы поднять глаза и сказать: — Назови имя. — Это всё твоё, Юнги, — говорит Чимин, и последняя гласная имени превращается в стон. Юнги вылизывает Чимина так, будто это он — золотой акита-ину, а не Чимин. Юнги тоже берет руку Пака и кладет себе на затылок, но Чимин лишь сжимает волосы на его затылке и даёт абсолютную свободу действий. Чимин снова тихо кончает, не издав почти ни одного звука. Юнги тихо хмыкает прямо во влажную и покрасневшую кожу Пака и, не отдаляясь, доводит себя до оргазма рукой. Кончает он на быстро вздымающийся живот Чимина. И вот так, стоя и любуясь своим мальчиком, рассматривая каждую деталь: растрёпанные рыжие волосы, отросшие корни, трепещущие ресницы, покрасневшие и опухшие губы, пара ранок на нижней губе, засосы на шее и сперма на животе, Юнги улыбается и говорит: — Ты же знаешь, мой золотой акита-ину? — дожидается, пока Чимин откроет глаза, и удерживая зрительный контакт, шепчет, — Я тоже твой.

***

Одна из величайших загадок человечества — как дворняжки не сговариваясь собираются на исповедь? Они ведь просто живут свою жизнь, а потом вдруг в один момент оказываются… ну, допустим, на балконе отеля. Единственное отличие — детали. Например, первая деталь — Хосок нажрался. Оказывается, постоянным клиентам не только рис бесплатно предлагают, а ещё, если найти общий язык с барменом, то и кастрюлю выделят, даже разрешат написать на ней «Имущество Чон Хосока. Использовать только с Чон Хосоком». Бармен даже не спрашивал ничего по этому поводу, наверное, потому, что бывали ещё более странные запросы. Да, «странные запросы». Назовём это так. Вторая деталь заключается в том, что когда все собрались на балконе, не хватало только Юнги и Джина. Ну, дело привычное. Юнги вечно пропадает без слова, а Джин опаздывает, иногда на несколько лет. И никому в голову даже не пришло, что они пропадали не каждый по своей причине, а потому, что Джин поймал Юнги где-то в коридоре и завёл беседу. Что удивительно, без драки. Да и беседой в целом это не назовёшь: Джин просто сказал что-то вроде «Это твоё» или «Тебе просили передать», вручил Мину конверт и пошёл на балкон. Юнги хотел сказать что-то колкое и матерное, но его остановила надпись на конверте: «Ежегодная выставка фотографий». В конверте фото Юнги и Чимина. На секунду Мину показалось, что это кадр из фильма или отрывок его сна, но смотря на фото, он сразу вспоминает ощущения: лёгкое волнение, сдавливание в плечах от неправильного размера пиджака и теплые покалывания в пальцах от прикосновений к спине Чимина. На обратной стороне фотографии написано: «Первое место. Призового фонда не было, поэтому делить нечего. Но это только начало». Подпись и рисунок какой-то радостной рожицы, а внизу в спешке — будто решение написать это было принято в последний момент — «и передайте парню, который стоял посредине, между двумя другими, чтобы он был осторожнее. Это, конечно, суеверие, но всё же». Третья деталь: Чонгук тоже опоздал, потому что ругался с барменом, параллельно уговаривая его больше не наливать Хосоку. К слову, это он застал Юнги в коридоре рассматривающим фотографию и забрал с собой. И вот все в сборе. — Я сразу скажу, — начал Юнги неимоверно серьёзно, несмотря на детские пластыри на своем лице, — Я закончу все дела с Джоном за неделю. Он назначил встречу в пятницу. Обычно Тэ начинал исповеди, наверное, потому, что после его слов было легко подхватить, а сейчас после слов Мина, они все молчат некоторое время, пока Хос не хмыкает: — Так, значит, волк уже идёт за зайчатами? Юнги, ожидающий ссоры или хотя бы того, что все будут его отговаривать, сперва теряется, а потом, подхватив задорную волну Хосока, выставляет руки, как лапы с когтями и скалится, клацая зубами. — О? — тянет Хос, а потом смеётся, откидываясь назад, — Ты подумал, это ты волк?! Кладёт руку на плечо Юнги, смеётся, наваливаясь на него. Мин чувствует себя как ребёнок, которого на утреннике выставили на центр сцены, а он забыл слова. Вот он смотрит на маму, которая снимает его на старенькую камеру, потом на учителя, и они определённо точно переживают, но маленькому Юнни кажется, что смеются. Так же громко, как Хосок. — Ты справишься с этим? — спрашивает Намджун. Смех Хоса стихает, но Юнги всё ещё слышит его. Мин переводит взгляд на Нама. Грязно-розовые волосы Намджуна слишком сильно контрастируют с его серьёзностью. — Ну, — отвечает Юнги, — Честно говоря, не знаю. Намджун качает головой. — Нет, — говорит он, — Я неправильно выразился: ты сделаешь это или нет? Юнги опускает глаза, задумываясь, и вдруг находит на своих коленях руку Чимина. Он сидит рядом, его губы всё еще немного припухшие. И вместо зажигалки, Юнги играется с пальцами Чимина. Тишину нарушает Тэхён: — В природе жертвы ведут себя очень тихо, чтобы их не съели. Очень плохо, что последние 100 лет человечество пускает сигналы в космос, — все смотрят на него, а он — на небо (как и положено на их исповеди), в космос, — А мы пойдем без сигналов, поставим их перед фактом, что жертвы теперь они. Последние слова он говорит с особой обидой, а после, не удержавшись, касается пальцами волос. Ему на секунду показалось, что зелёная прядь чёлки все ещё с ним. — Нет, — говорит Чонгук, но это не то грубое «нет», которое он говорил, когда Чимин впервые попал к ним. Это «нет», которое говорили динозавры, когда увидели, что на них летит метеорит; это «нет», которое говорили люди в Помпее, когда увидели, что Везувий начал извергаться; это «нет», которое говорит каждый главный герой истории, когда понимает, что после победы в главной битве его лучший друг оказался смертельно ранен. Возможно, Чонгук хотел сказать что-то ещё, кроме как «нет», но его прерывает Чимин. Он сжимает в своих пальцах пальцы Юнги и, чтобы его никто не перебил, говорит слишком быстро: — Невозможно быть уверенным в человеке: все действуют по ситуациям. Ни принципы, ни убеждения, ни религия на самом деле не играют важной роли, — смотрит он исключительно на Юнги, — Ситуация, случай — вот там-то всё и раскрывается. Мне нужно проверить себя, понимаешь? — Нет, — говорит Юнги, и это то же самое «нет», что и у Чонгука, но в отличие от Чона, Мин продолжает, обращаясь ко всем, — Слушайте, я уже бывал в таких местах и с такими людьми. Вам туда не надо. — Даже если до Большого Взрыва и происходили какие-то события, их нельзя использовать для определения того, что случится после него, — встречает Тэ, — в момент Большого Взрыва предсказуемость нарушается. — Блять, Тэ, — говорит Хос, — Твоё спокойствие оскорбляет чувства паникующих. И это действительно так: по каждому на этом балконе видно волнение. Только Тэхён сидит, уставившись в небо, с каменным лицом и с явными намерениями. Однако они не заметили, что на лице Намджуна такая же уверенность: — Неважно, как крепко сидит меч в твоей руке, всегда найдётся соперник, который сможет его выбить, — а потом улыбается, — Неважно, как хорошо ты делаешь свою работу, всегда найдётся азиат, который сделает её лучше. Я хочу показать Джону, что конкретно я делаю лучше. — Нет, — говорит Джин, но это такое тихое «нет», что его никто не слышит, однако это «нет» все же ничем не отличается от «нет» Чонгука и Юнги. — Один за всех и всё из-за одного, — показательно громко жалуется Хос, он отпивает из своей кастрюли и продолжает, — Давайте вот эту хуйню для принятия решений, про которую Тэ рассказывал: «Что я получу, если не сделаю это? Что я потеряю, если сделаю это?». Он специально перечислил те вопросы, которые намекают на потерю, на то, что идти не стоит. Наверное, поэтому Чонгук не стал отбирать у него кастрюлю. — Не помню такого, — говорит Тэ.