Эрундел, как он есть

      Эрундел сверкал вымытыми многочисленными проливными дождями вековыми камнями, из которых были сложены непоколебимые стены замка. На дутых башнях, голых без своих красных и белых флагов и хоругвей, зияли черные пустоты бойниц, покрытых легкими шапками еще прозрачного неясного снега. Мягче пудры вельможи, мягче дорогой кожи французских походных сапог, мягче парика, которым обманывал весь мир наглый парижский бюрократ, – на Эрундел пушистым покрывалом матери спускалась зима тысяча восемьсот девятого года.       За каменными столпами мира и безопасности трудилось, роилось, обживалось и приумножало свое приблизительное число почти две тысячи человек. В основном дети, женщины и старики. Все мужчины старше восемнадцати ушли на войну – проливать кровь ради тех, кто остался, по велению тех, кто и не собирался туда отправляться. На Пиренейском полуострове гремели сражения за испанские и английские земли, Наполеон резал Европу худыми ножницами, кромсая ее в лоскуты, оставляя края неровными, бросая ненужные лохмотья своим побежденным противникам под ноги, как собакам. А теперь, когда вся Европа, вне зависимости от желания кого бы то ни было, осыпается снегом, он будет стирать кровь тысяч и тысяч англичан, испанцев, австрийцев, португальцев и русских этим самым белым снежным платком.       Эдварда передернуло. Он сжал челюсти, от греха подальше поставил чашку тонкого фарфора на высокий круглый столик у окна. Она благородно звякнула о блюдце. Живое воображение представило ему множество картинок, окрашенных в красный цвет далеко не отливающих на солнце мундиров. Захотелось кричать. Как мог он, ноги и плечи своего народа, отсиживаться в замке, пока за сотни миль отсюда происходит сразу семь войн, сражаются сразу пять держав, решается судьба Великих Империй и десятков, нет, сотен тысяч жизней? Почему он должен подчиняться глупейшему приказу Его Величества оставаться за крепкими стенами, если этот замок не в состоянии сберечь единственное ценное – его душу – от отчаяния и омерзения к себе за трусость и слабость? Эдвард обернулся, будто Король мог стоять прямо у него за спиной и прочесть его отнюдь не патриотические мысли.       Была бы его воля, он бы сегодня же отправился на фронт… да хоть с той же Оттоманской империей, с которой Королевство вело войну на южных берегах вот уже два года! Один герцог Норфолкский не может изменить ход войны, не сможет остановить своим большим благородным сердцем зияющую дыру французской оккупации, которая затягивает в себя все больше и больше жизней с каждым днем. Нет, он не справится один с такой мощной силой. Но и сидеть на месте тоже было нельзя. Гниль бездействия снедала его, он погряз в черной вязкой слизи чувства вины, ему опостылел до зубовного скрежета он сам и вся правящая верхушка. Была бы его воля… Но воли не было. Волю отняли.       Остался маленький человек, мальчик в библиотеке, загнанный в угол, спрятавшийся, дрожащий. Этот мальчик всегда сидел где-то внутри уже взрослого Эдварда и пищал из своего укрытия, когда Нортон задирал свои амбиции слишком высоко. Теперь амбиции взлетели под шестиметровые потолки, и мальчик визжал в голос, кидаясь в Нортона фолиантами.       Но герцогу было плевать. Завтра он снова надевает жуткий витой парик, чихает в накрахмаленный воротничок, ерзает в неудобных до чесотки белых плотных трико, и едет в промозглой повозке через все ухабы и буераки на сборище парламентарных чинуш, чтобы сложить с себя все полномочия и отправиться на войну.       Он опустил тяжелый кулак на столик с таким грохотом, что лакей сзади взвизгнул от удивления. Капли рубиновой крови стекали по ребру ладони Эдварда. Он спокойно достал белоснежный платок из нагрудного кармана, обернул чистую рану, подумал – как символично. Взглянул на осколки, омытые его кровью. Почему-то вспомнился Ноа, который будто взял своей целью перебить все вазы в доме. Карсон ходил грустный, горничные со вздохами и охами выметали дорогущий заграничный фарфор из-под кресел и столиков, садовник ночи напролет выплетал грубые корзины под цветы на скорую руку. Хорошо, что зима. Теперь уж ни о цветах, ни о вазах беспокоиться не придется. Эдвард вернулся к своим размышлениям.       Гори огнем все Британское законодательство, если ты запрещаешь защищать живые души. ***       Нортон ходил в приподнятом настроении весь день. Утренние решения раззадоривали в нем откровенно не английские черты вовлеченности и инициативности, выдувая все благоразумие напрочь. Карсон поглядывал на него исподлобья, уверенный, что мальчик затеял очередную шалость, как в старые времена, когда Эдвард доставал ему до пупка, а сам Карсон не имел седины. Но шкодливый взгляд Эдварда перед задуманной дерзостью и прозорливый взгляд дворецкого ничуть не поменялись с тех времен и точно угадывали друг друга.       Нортон ничего не сказал Карсону о своем решении уйти на фронт. Чего доброго – отчитает. Или разрыдается на глазах у слуг. Или закроется в погребе и будет осушать запасы без всякой меры, как случилось после безвременной кончины папеньки Нортона-старшего.       Герцог вздохнул и улыбнулся одним уголком губ. Дворецкий был ему роднее отца, ближе сестер, его мнение было весомее мнения советников Большого Двора. И когда папаша скончался после двух лет в Африке от внезапно одолевшей его малярии (вот ведь неожиданность), двенадцатилетнему Эдварду не было жаль отца, объявлявшегося дома от случая к случаю, и из раза в раз выдававшего крепкие тумаки за родительскую опеку. Ему было жаль дворецкого, который окунулся в бутылку на добрый месяц. Доставали его из этой бутылки тоже долго. И даже после, когда все официальные ритуалы по захоронению тушки почившего герцога были исполнены, Карсон подолгу всматривался в горизонт, будто ожидая кого-то, и мог проводить часы за этим занятием.       Когда он немного ожил, всю свою безмерную застоявшуюся заботу и любовь он обрушил на несчастного Эдварда, который уже попривык к вседозволенности без присмотра сурового отца. Маленький герцог не знал, куда ему деться от такого количества внимания. Так он и вырос, пропадая то в шумном и суетливом крыле для слуг, то в жарких ароматных кухнях, то в безмолвной библиотеке. Когда его больная матушка звала мальчика к себе в комнату в моменты облегчения ее хвори чтобы прочесть сыну сказку, он вдруг вспоминал, что у него есть родители. И что Карсон, горничные, лакеи и кухарки – его подчиненные, а не друзья. От этих мыслей становилось неловко.       В восемнадцать он похоронил мать, получил прямой приказ от Его Величества оставаться в стенах замка для защиты западных границ Суссекса и официально принял титул Герцога Норфолкского.       С тех пор он стал узником собственного поместья. Выбираться приходилось лишь на балы, каких давно не проводилось в виду войны, либо в здание Парламента, что вселяло непомерную скуку. Герцог сидел в тисках долга и благоразумия долгих шестнадцать лет. И теперь он устал. Ему хотелось сделать не то, что должно, а то, что правильно. Поэтому Эдвард решил собрать небольшую поклажу в один чемодан, оставить записку с распоряжениями и убраться спозаранку, пока спит даже камердинер. А еще лучше – ночью. В конце концов, много ли нужно человеку в окопе? Одна жестяная чашка, какую не разбить кулаком, одни добротные сапоги для долгих пеших дорог, одна крепкая папироса, чтобы переждать мучительное звенящее затишье. И все, пожалуй.       Он вспомнил появление Ноа в доме, когда его грязные башмаки впервые переступили порог замка. Тогда Нортон тоже думал, что фермеру немного надо – тяпка да лошадь, да? А парень принес книги. Десять хороших книг по астрономии, истории, военному делу и даже этикету. Карсон, рыдающий крокодиловыми слезами над каждой битой вазой или гнутой вилкой, тем не менее, отмечал усердие мальчика в изучении порядков замка. Да герцог и сам это видел.       Они и правда занимались чтением. Ну, как занимались. После трудного дня герцог едва ли мог кого-то чему-то научить. Молчание и покой были его основными желаниями, поэтому по вечерам они уединялись за высоким шкафом в библиотеке, куда перетащили кресла и столик, и откуда свет свечей не достигал коридора, а значит – их встречи оставались тайными.       В принципе, Эдварду не было нужды прятаться. Он мог спокойно открыть целую воскресную школу для фермерских детишек прямо в своей гостиной и вещать о пользе образования с самой высокой башни. Возможно, даже огреб бы какой-нибудь высокой награды от Его Величества за такую дерзкую инициативу просвещения. Или анафему от Архиепископа.       Но эти тайные ночные встречи в самом дорогом ему месте не то, что на всю Англию, но и на весь свет божий, были той самой вишенкой на тоскливом торте его удручающей жизни. Мальчик так отчаянно и рьяно тянулся к знаниям, так уперто грыз гранитный куб науки, что герцог невольно узнавал в нем себя, еще совсем мальчишкой, и ощущал острый приступ старости в такие моменты.       Ноа обладал непомерным усердием. Как обычного лакея его не обходил привычный распорядок, установленный в доме. Это означало, что подъем гудел ровно в пять утра, рабочий день составлял четырнадцать часов с двумя часовыми перерывами на обед и ужин, не считая завтрака, плюс восьмичасовой сон. И никто не должен был знать, что Борги-младший имеет дерзновение отнимать у герцога драгоценные часы сна. Поэтому мальчик сначала укладывался вместе со всеми, а потом, когда слуги засыпали, на цыпочках пробирался в библиотеку на свой страх и риск.       Они ни о чем не договаривались, не устанавливали времени встреч и не обговаривали их отмену. Просто иногда Ноа проводил одинокие ночи в библиотеке читая сам себе, потому что герцог не имел ни единой маломальской силы добраться до дальнего помещения и предупредить его. Или Ноа засыпал после особенно тяжелого дня в услужении замку, пока дожидался возможности выбраться за пределы крыла слуг. Но чаще всего они находили друг друга там, среди книг и свитков, и это необъяснимо грело сердце герцога. Это была та часть жизни, которая принадлежала только ему, только он нес за нее ответственность и только он устанавливал правила. Над его ночами с Ноа за книжками и вином не была властна ни война, ни французы, ни сам Его Величество Король Великобритании. Никаких приказов, никакого долга, никакой отчетности. Он просто так хотел.       Тем более что мальчик стоил затраченных усилий. Невзирая на то, что герцог засыпал под его мелодичный голос, и его временами приходилось будить, чтобы разъяснил непонятное, Ноа все равно приучался читать все более сложные тексты с удивительной скоростью. Он глотал их, как кит проглатывает толщи морской воды, запоминал все, будто списывал книги прямо себе в голову. И герцог иной раз даже опасался – а не готовит ли он в своей обители нового Наполеона, сам того не ведая? И улыбался сам себе. Если он и готовит нового Наполеона, то что ж, клин вышибают клином, пусть они однажды встретятся. Сегодняшняя ночь была особой, потому что оказалась последней. Нужно было еще столько ему дать, столькому обучить… Эдвард решил про себя, что оставит распоряжение нанять Ноа учителей и разрешит ему полный доступ к библиотеке в любое время дня и ночи. А еще надо было написать письмо Елизавете, его старшей сестре, укрывающейся от французской армии в Неаполе. В нем-то он и опишет все свои пожелания и распоряжения. Эрундел не виноват, что его наместник слаб на отвагу и жаден до геройства.       Нортон был так убежден, что с войны ему не вернуться, будто ему об этом ангелы нашептали. Значит, нужно оставить замок и людей в надежных руках. Лиза будет отличной герцогиней, если прекратит слушать своего остолопа-муженька, но сейчас он вроде как где-то у берегов Испании, так что править Эрунделом ей придется самостоятельно. Эдвард слегка побаивался ее праведного гнева, утешаясь тем, что когда она получит письмо, он будет уже очень далеко от Суссекса. И если ей приспичит прибить его за это решение, то к тому времени он, вероятнее всего, будет уже мертв.