Эрундел, как он есть

II В просторном кабинете, уставленном с одной стороны ансамблем из диванов, кресел и низких столиков, а с другой – сплошной стеной из шкафов старых книг, многие из которых уже вряд ли удастся вытащить из объятий собратьев по полке, за большим дубовым столом по центру у окна восседал усталый герцог Норфолкский. Сегодняшнее заседание Парламента выжало из него все силы. Он бы многое отдал, чтобы от него, наконец, просто отстали. Безумно хотелось спать, еще воды и чего-нибудь сладкого. Сейчас Эдвард снова пытался совладать с головной болью, которая, ожидаемо, навестила его после гвалта прочих герцогов и лендлордов, громогласно защищавших свои интересы с высоких трибун парламентарного Колизея. Министр внутренних дел, Гордон Питт, заверил, что больше мощных потрясений в военном конфликте с безумной армией Наполеона, которая, гордо подняв голову, пропахала недавно австрийские земли, не предвидится. Российская Империя вроде как сама не прочь пойти на взаимовыгодный союз, и вообще, скоро все будет замечательно, вещал маршал. Эдвард только головой качал. Как представителя одной из самых влиятельных семей в Британии, его посвящали во все тонкости многолетнего междоусобного территориального англо-французского конфликта. Он прекрасно понимал, что Александр, здравствующий император северной державы, не пойдет на возобновление дружеских отношений без веской причины. Придется идти на хитрость, подкуп, лесть, средневековый неравный брак. Все, что угодно, лишь бы Российская Империя не встала на сторону воюющей Франции. Они итак опасно балансировали на грани морской войны с Российской Империей, ходили по лезвию обоюдоострого ножа дружеских отношений двух главенствующих держав. Если Наполеон заполучит в союзники Двуглавого орла – падет не только Британия и Австрия, но и весь цивилизованный мир. Герцог снял неудобное пенсне и потер переносицу пальцами. Как же он устал. От этих никому не нужных междоусобных конфликтов, от того, что ни кому-то, а именно ему приходится решать не только внешние государственные вопросы, поддерживая во всем Короля и его приближенных, но и внутренние – своего графства, своего удела, своей общины, своего замка. Некстати вспомнился Ноа, его болотный враждебный взгляд. Откуда столько врагов? Видать, за прошлые грехи его горемычного семейства… В дверь постучались, вошел дворецкий. Он мялся на пороге, перебирал пальцы, по дороге к столу герцога нервно расставлял стулья по линеечке. Волнуется, значит. Вот, еще один со своими проблемами. Пока Карсон переставлял стулья и ноги, герцог сделал два глубоких вдох-выдоха, надел маску дружелюбия и отзывчивости. «Ты должен оставаться сильным и стойким, непоколебимым наследником своего рода, или не течет в тебе голубая дворянская кровь династии с историей почти в восемь веков!» - Одним взглядом нарекал ему дядюшка с портрета на стене. «Как скажете, дядя», - мысленно ответил герцог покойнику. Дворецкий смотрел уже на доброжелательного Эдварда, готового ему помочь. - Слушаю, Карсон. Что привело вас сюда в столь поздний час? – Герцог откинулся на высоком обшитом шелком стуле. Дворецкий еще немного поизучал пальцы, потом посмотрел в широкое окно за спиной своего хозяина, будто оценивал ночную темень и стоимость своего прихода в это время. Наконец, он решился. - Не сочтите за дерзость, сэр… Но ваш новый лакей, Борги… - Глаза бегали, будто он забыл отрепетированный текст, - он же совсем не подходит на эту работу, он не обучаем, слишком взрослый, ему неведомо слово «вилка» или «софа», сэр, я не уверен, что он знает о существовании вешалки. Сэр, при всем моем уважении, это трата времени и ресурсов, он не уживется в этом достойном доме… Нортон лениво пересчитывал в уме, сколько раз еще Карсон произнесет это ненавистное «сэр». Дворецкий зачастил, привел еще уйму доводов, и где-то через три минуты неустанной болтовни герцог поднял руку. Хватит. Замолчи. - Карсон, - он снова улыбался своему верному слуге, - вам не нужно обучать его этикету. Покажите мальчику, с какой стороны лежит нож для десерта и пусть вызубрит имена почтенных лордов и Его Величества, чтоб не заикался на приемах… Эдвард с каждым своим словом наблюдал, как вытягивается лицо его слуги. Хм, а Карсон-то халтурит. Ему просто не хочется возиться еще и с этим деревенским мальчишкой в такое непростое время. Ладно. - Просто проследите, чтобы он ничего не разбил, идет? – примирительно попросил герцог. Дворецкий вздохнул, облегченно кивнул и вышел как мышь. Нортон встал, прошел к окну поглядеть на затухающие фонари, на упрямую луну, никак не желавшую унять его головные боли, на сверкающую от дождя мостовую. Что же такого вытворил этот бесенок, раз Карсон был вынужден обратиться к нему напрямую? Глаза графа сверкнули в искре свечи. Кажется, этот мальчик еще даст о себе знать. *** Герцогу не спалось. Он уже весь извертелся, обсчитал поголовно овец на весь Западный Суссекс, припомнил каждый день рождения каждого родственника на семь поколений вглубь его семейного древа, три раза посылал камердинера за теплым молоком, открывал и закрывал ставни, и просчитал, наверное, с десяток возможных исходов большого себялюбивого бунта низкорослого француза с непомерным эго. Но желанный сон так и не удосужился его навестить. Голова трещала, как сухие бревна на лесопилке, и черта с два он понимал, что с ней делать. Одно было ясно – в пустых гулких покоях уже через час ему начнет мерещиться призрак его покойного папеньки, вещающего о нерадивом сыне, позоре всего рода. Герцог выругался на внезапно взвившуюся волной штору, встал, поежился от холода. Дождь лил весь день, будто оплакивал погибших в мясорубке ненасытной французской военной кампании, но теперь унялся. Ему на смену пришел ветер, который, казалось, отпевал всех, павших в этой войне. Говорят, трудные времена рождают сильных людей. Но Наполеон отстукивал марш каблуками по чужеземным мостовым вот уже почти десять лет, а Эдвард Нортон так и не стал столпом своего отечества. Он ощущал себя больным, замерзшим и невыспанным. «Пора взять себя в руки и сделать что-то хотя бы с бессонницей!». Он не любил быть безвольным, бессильным, подвластным. Его воспитывали так, что это он указывает людям, что им делать. Он управляет этими землями и своим домом. От него все зависит, на нем все зиждется, за него держится. Все его решения либо абсолютно верны, либо имеют веские причины быть ошибочными. Ему не досталось роскоши быть нигилистом – за все нужно было держать ответ. Гибкий ум и неустанно работающая голова подарили ему хронические бессонницы и мигрени. Обычно он мог с этим жить. Но почему-то не сегодня. Эдвард накинул на себя халат и вышел из покоев. Ему вслед махнула изящной широкой ладонью прозрачная неуемная штора. *** Замок выглядел жутко. Даже с канделябром на шесть толстых свечей в руках герцогу мерещились жуткие тени, прятавшиеся по углам. Они скакали по стенам, хихикали с потолка, ускользали, стоило ему попытаться их разглядеть, подначивали, перебираясь за спину уродливыми кривыми. Эдвард шел через коридор к лестнице и думал о том, что пора перебираться в летний домик. Там на тебя хотя бы не смотрят крысы из всех щелей. И не так дует сквозняк. Внизу было светлее. Арочные окна в пол пропускали по коврам серебристые лунные дорожки, делая темные участки не такими мрачными. И здесь не было картин. Везде свежие цветы в вазах, будто покрытые серой пылью в неясном лунном свете, гобелены, гербы и флаги. И ни одного лица, презрительно взирающего на ныне здравствующего герцога. Нортон тут же приободрился, как всякий человек, когда на него не смотрят, и направился в библиотеку, затушив свечи. Путь туда он нашел бы и с закрытыми глазами, хоть поверни его вкруг себя пятнадцать раз. В недрах лабиринта больших шкафов с лестницами, тянущимися под самый потолок, он мальчишкой любил прятаться от отца, чтобы не получить взбучку. А так как делать там было особенно нечего – он читал. Много, разное, все подряд. Библию, Евангелие, греческих поэтов и прозаиков, Гомера, Сапфо, Шекспира, Поупа, Жан-Жака Руссо, Дефо. Все, что попадалось под руку. И хоть он давно вырос, и никто уже не раздает ему подзатыльники, но во всем необъятном замке он до сих пор только здесь находил мир и покой для своей мятежной души. Путь туда он нашел бы даже ослепшим. Однако теперь не пришлось пробираться даже на ощупь. В библиотеке горел свет. Проснись он завтра под бравурный французский гимн завернутый в собственное знамя, и то удивился бы меньше. Какого черта? Карсон решил протереть пыль? Горничная забыла потушить торшер? Герцог на цыпочках, окуная носочки в мягкий ворс, бесшумно подобрался к высоким дверям и незаметно юркнул внутрь. Пришлось приложить немало душевных усилий, чтобы осознать увиденное. Герцог не поверил глазам. Сиди там сам Наполеон в своей нелепой треуголке, он бы не был так ошарашен, как теперь. На мягкой медвежьей шкуре перед камином, с книгой в руках, подобрав к себе ноги, сидел юноша. Одет он был в белую свободную рубаху, просвечивающую на ярком пламени, и черные строгие кальсоны, обтягивающие стройные ноги. Светлые волосы отливали натуральным золотом при каждом всполохе камина, ниспадая волнами и закручиваясь в озорные кудряшки на самых кончиках. Юноша вдохновенно водил тонким изящным пальцем по письменам, задерживая самый кончик на некоторых буквах и забавно морщась. «Не иначе, мигрени меня, наконец, довели, и Господь послал за мной херувима, дабы проводить в свои светлые чертоги и судить по совести» - подумалось герцогу. Когда Эдвард уже собрался было поднимать из глубин памяти немалый список своих тяжких прегрешений, ангел господень вдруг стал зачитывать отрывок вслух: - А нам надобе помнить сие: не нас ради, ни нам, но имени своему славу Господь дает. А я, грязь, что могу сделать, аще не Христос? Плакать мне подобает о себе. Иуда чудотворец был, да сребролюбия ради ко дьяволу попал. И сам дьявол на небе был, да высокоумия ради свержен бысть. Адам был в раю, да сластолюбия ради изгнан бысть и пять тысящ пять сот лет во аде был осужден. Посем разумея всяк, мняйся стояти, да блю… де… бляде… блюдё… - …блюдется, да ся не падет. Держись за Христовы ноги и Богородице молись и всем святым, так будет хорошо* - закончил герцог. Тонкий палец уперся в чернильную точку. Где-то в глубине замка что-то ухнуло на пол, глухо прокатилось, эхом отразился чей-то ропот. Ангел вскочил на ноги, повернулся в прыжке, вздыбил загривок, принял боевую стойку. Эдвард сделал над собой усилие, чтобы не ущипнуть руку, потому что глаза снова выдавали ему иллюзии. Разум играл злую шутку, не иначе, потому что перед герцогом стоял… Ноа. Совершенно другой, как близнец, - он сиял изумрудными глазами, золотыми волосами в огненном обрамлении, чистый, вроде даже более высокий, статный, красивый, с живым, вызывающим видом, но… Ноа. Точно его давеча купленный лакей. У герцога имелся сомнительный дар – он мог узнать единожды увиденного человека по удивленному изгибу брови, по прыгучей походке, по манере запрыгивать на коня, по любопытному прищуру или кривой ухмылке. Все эти мелочи не ускользали, являлись штампами, по которым он различал людей. Он часто не помнил имен, но всегда – запах, предпочтения в еде, жесты и мимику. И сейчас герцог был уверен – это он. Это его непримиримый взор, враждебный и холодный. Ноа тем временем смешался, уставился в пол, согнулся. Герцог очнулся и думал было сесть в кресло, но это означало бы, что путь к отступлению мальчишке свободен, а этого он пока допустить не мог. Хоть морок четырехкрылого и развеялся, но любопытная струна дребезжала так же звонко. Герцог оперся на столик за своей спиной и поднял прямой насмешливый взгляд: - Не спится? – Мальчик не шевельнулся, стоял как изваяние, - а зачем врал, что читать не обучен? - Я не врал! – Вскинулся Ноа в защиту своей чести, но тут же снова сдулся, - меня и правда никто не учил… я сам… кое как… и вот, стыдно ведь… через слово понимаю. Потом еще какой-то бубнеж, парень говорил со своим пальцами, которые перебирал как четки. Эдвард искренне веселился. Сынок фермера, пробравшийся в замок, украдкой шныряющий в библиотеку, чтобы подтянуть свои самоучительские навыки по чтению! Да это же сюжет для комедийной пьески! Надо будет предложить знакомому драматургу, как только он вынет голову из кувшина с вином. Эдварду подумалось, что уж стыдиться мальчишке было нечего – большинство его сверстников даже имени своего не напишут. - Так может, я тебя научу? – Слова слетели сами собой, и только потом он их подумал. Ну вот зачем тебе, Эдвард, еще и это сверху? Проблем мало? Дел? Занятий? Ты же собирался просто держать его тут, как собаку, откормить и выгнать, как грянет капель? У тебя тут что, лицей? Ноа смотрел на него недоверчиво и внимательно, и Нортон почему-то ощутил себя мессией, просветителем, будто стал выше чином. Под халатом ощутимо наметились погоны, он чувствовал тяжелые ордена, парадный фрак, почти корону на своей голове. Этот чертов юнец умел заставить в себе увериться одним взглядом. А потом он подал голос, холодом с которым не могла бы потягаться и погода, и очередной морок развеялся: - Ваша светлость… Вы, правда, будете меня учить? – В тоне было столько недоверия, что спроси Ноа «а вы правда герцог?», и Эдвард бы усомнился. Его Светлость устало потер глаза, которые вдруг захотели спать, и направился к так манившему его креслу. Его отец и дядя, и дед с бабкой, перекрикивая друг друга, втирали в неокрепший детский мозг одну прописную истину до самой своей смерти – ты должен быть верным своему слову. Поэтому Эдвард опустился в кресло, с удовольствием откинул голову на мягкую спинку и посмотрел на юношу, который уже пятился к дверям. - Буду, - кивнул, вяло улыбнулся, он уже почти засыпал. Все-таки, какое волшебное место. – Завтра в это же время, здесь. И не зажигай камин, а то Карсон устроит взбучку нам обоим. Последнее он говорил уже в полусне. Он не видел, как Ноа вышел из библиотеки. Не почувствовал, как мальчик вернулся с мягким покрывалом и укрыл его. Не знал, как он просидел с ним до первых петухов с книжкой в руках, а потом бесшумно удалился в свою крохотную комнатку без окна. Последнее, что Эдвард помнил - это странная, давно забытая мысль на самом краешке сознания. У него совсем не болела голова. *Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, 1672-1673 г.г.