Вид на Сьерра Роха

Его имя — Эндас, последний, Печать-в-завершении. Его имя — насмешка над именами, потому что едва ли обозначает что-то личное. Мир кругом — Преисподняя, и пусть у Дьявола иное название в привычном мире, его рога, раздвоенный язык и жестокая мудрость с ним; это не меняется от образа к образу. За спиной у Эндрю дымящаяся равнина из серого камня с лазурными прожилками, по левую сторону — капелла безумия, по правую — озеро светящейся плазмы, а впереди — ряд свежих кольев; дремора-демоны заботливо отскребает от старых ошметки тел. Это зрелище обыденно. — Кто я? — спрашивает Эндас сквозь талую воду перед своими глазами. — Ты — тень от огня, — отвечает дремора, и пламя факела танцует в темноте, никак не рассеивая света. Демоны умеют смущать ум. Но разве нечестивым есть покой? Разве этого достаточно? Демоны смеются и швыряют в Эндрю костями; с каждой из них срывается призрак. Призраки проходят сквозь него, и Эндрю-Эндас ловит их, не умея удержать. Он знал все эти души; с каждой из них он говорил когда-то, и теперь он проницаем и уязвим для памяти. Сожаления и несказанные слова шевелятся под кожей стаей гневных птиц, но никогда уже не проклюют кожу. Чувства сложнее, чем могут быть описаны в книгах. Эндас хочет дотронуться до одних, обнимать и целовать других, заниматься любовью с третьими и отдать себя всего — лишь одному, но его нет среди потока душ и, возможно, не существует. Этот единственный складывается из осколков каждого путешествия, и лишь его лицо выбито из камня, треснувшего пополам. Демоны ловят ошметки его слабости и тащат Эндрю в капеллу. Там они создают ему новую клетку, а напротив неë помещают образ, вырезанный в его сознании. Наполовину сам вмурованный в камень, Эндас гладит эту маску, скребя по камню когтями, пытается выцарапать еë из лазурного базальта, с которой та — одно целое, но не может. Он обнажëн и истерзан, и ловушка поглощает его, захлопывается, прорастает внутрь. У Эндрю остаются только кусочки собственных вариантов и проторенные тропы; он протягивает руку в темноту и достаëт из нëе клочок бумаги с инициалами, которые когда-то помог изменить. — Неужели ещë попытка? — удивляется Шео Горат. — Я приношу тебе паспорта, и их уже хватает на новый рой бабочек. Обещав ему любую плату, какую он захочет, Эндрю проваливается в новую жизнь, но та — всë равно тень старой. В ней всегда есть Ворин, всегда есть клетка и всегда есть ровные швы на неровных судьбах. И в ней всегда не хватает Векка, потому что Эндас не успел поставить точку, лишь провëл своей кровью линию — за которую ещë можно постараться прыгнуть. Там, за ней, Дьявол, хохоча, бьëт мир на осколки, и их вгоняет в плоть, чтобы те прорастали шипами. Там, за этой линией, каждая новая жизнь фрактально подобна предыдущей, и Эндас остаëтся вариацией Эндаса, но с заново вскрытой грудью. Он ищет ту единственную нить, что поможет выбраться, но с каждым шагом всë больше перестаëт отличать свои страхи и воплощëнные сценарии, движение и остановку, явь и не наступившие варианты. В открытых глазах маски Векка он видит, как Дьявол искушает его и делится с ним бессмертием; Дьявол наполняет его плоть насилием, семенем и невыносимой болью, и Эндас пытается забрать себе хоть часть, но всë напрасно — Векк сам пьет горькую чашу, и преображается, и уходит, то ли не успев увидеть всевидящими глазами верного старого любовника, то ли не захотев. На балконе капеллы, выстроенной Безумным Архитектором, Эндас вмурован в огромный лопнувший гранат, и каждое зернышко, что падает в его рот, порождает новые галлюцинации, а смешанная с соком кровь ядовитее шалочьего яда. Чëрная вода вытекает из граната и создает ручей, от которого питаются низшие даэдра; в нем же вымачивают бинты для древних мумий, требующих подновления. Когда на балконе открывается портал на Нирн, и из него выходят слуги Хортатора, вооруженные чарами от безумия и насилия, Эндас считает их лишь новыми мучителями. Они срезают плод и отрубают ядовитые лианы, но Эндас дерëтся, как он дрался за жизнь подобной ему Печати. Его жизнь давно сжата в кольцо и заключена в гранатовое зернышко. Каждый раз, как Дьявол роняет его в стакан виски, звучит проклятая нота — и Эндрю Дэйгот, Энди Даготта, Андрей Даготов, Эно да’Отта — падает в чëрную воду. Он безумен, словно последняя оставшаяся бабочка — и так же нем. Лишь в его глазах, чëрных, как эта вода, полных невыплаканной крови, по-прежнему плещется надежда на новое начало.