Вид на Сьерра Роха

1. В жизни Эндрю Дэйгота всё выверено с точностью до минуты снаружи, но внутри полно драконов, пожирающих самих себя: время не на его стороне. Он выдрессировал свою жизнь, чтобы замечать любое отклонение, что готово выгрызти хребет, и приходит день, когда размеренность разбивается вдребезги. Эндрю находит записку в кармане врачебного халата. Больница — единственное место, где он существует сам по себе, отдельно от клана Дэйгот, хотя независимость длится ровно до того момента, как Эндрю помнит, что клан и его интересы всегда ждут за больничными стенами. Увы, сердце вздрагивает и снова отправляется на ледник: записка на гербовой бумаге, который пользуется брат Эндрю, Войрен. Эндрю просят [приказывают; куда ты денешься, братец] появиться в кафе напротив больницы в девять вечера и сесть за столик слева от сцены. Эндрю сжигает записку, подпалив бензиновой зажигалкой, которую заправляет каждый день, хотя курит по одной сигарете утром и одной вечером. Клан Дэйгот бы не выжил в этом городе, если бы не диктовал свои правила. Внутри, снаружи, всем, кто входил с ним в соприкосновение, клан Дэйгот ставил условия — и карал за их невыполнение. Их боялись другие кланы, и известные богатые семьи, и даже правительство посматривало в сторону. А что ещё делать, если собственная тяжёлая промышленность дышит на ладан, и единственные, кто могут договориться с Двемерской Республикой — это мафиози? Платить, конечно. Эндрю не хочет отвечать на вопрос, рад или не рад быть частью этого. Он попытался выйти, но если ты — брат самого главного звена в этой цепочке, выйти ты можешь только вперёд ногами. Его достаточно хорошо предупредили в своё время. То, что Эндрю с тех пор видит сны, от которых женщины-знахарки в цветном квартале визжат, стоит задать вопрос — побочный эффект. Эндрю пытался исповедоваться как-то, но священник не пожелал слушать до конца. Потому он больше не меняет ежедневных маршрутов. 2. Кафе «Лунный отсвет» — место, где могут убить или подарить новую жизнь, такую же поганую, как и предыдущая. Эндрю приходит в назначенное время, даже успев переодеться и пригладить волосы. В зале пустовато; парочка-другая завсегдатаев, пьяница у стойки только начал вечер, разряженная в блескучее и тёмное Каролайн, которая только начала за ним охотиться… Полумрак, Эд, протирающий всегда один и тот же стакан с таким видом, будто в баре нет ни капли спиртного, и не знакомая Эндрю певичка, мурлыкающая сонный джаз. «Лунный отсвет» не меняется никогда. Отогнав ненужные воспоминания, Эндрю присаживается за указанный столик и берёт виски со льдом (у Эда это называется «апельсиновый чай»). Почти сразу же на стул напротив подсаживается плотно сбитый мужчина средних лет со скучным лицом профессионального шпика. Эндрю молчит, потягивая «чай». Стакан почти не виден в его длинных, паучьих пальцах. — Войрен должен был предупредить вас, — наконец начинает незнакомец. — Что может сделать для вас скромный хирург? — дежурно улыбается Эндрю. Он пытается разбудить в себе любопытство, но не может. Скорее всего, брат обменивается услугами с копами, и потребовалось зашить какого-то бедолагу или, наоборот, прикончить так, чтобы экспертиза не докопалась. Грязь, бартер, большие барыши и экспансия Дэйготов, год за годом, шаг за шагом, бесконечная шахматная партия, где все фигуры — из одинаковой серой пыли. — Вы можете помочь мне изменить жизнь. — И зачем же? — Эндрю поднимает бровь. — Вы встретили роковую женщину, жаждали наживы или оказались не в том месте не в то время? Возьмите себе «чаю». Здесь его отлично готовят. Шпик утирает пот со лба платком, который видал лучшие дни. — Я не коп, господин Дэйгот. Приберегите сарказм. Мне нужны очень специфические услуги… — Вот как. — Видите ли, господин Дэйгот, я заключил сделку с Дьяволом, но не хочу платить. Как всем известно, ваш клан с ним на короткой ноге. Эндрю изображает удивление. Ему кажется, что эта эмоция уместна. Джазмен, аккомпанирующий поющей леди, берёт такую протяжную, гадкую ноту на саксофоне, что Эндрю почти искренне морщится и даже рад, что незнакомец может принять эту гримасу на свой счёт. Приходит неуместная мысль, что Ви давно не заходил — месяц или больше — и не присылал билетов на свои выступления. Эндрю на них всё равно не ходит — не попадает по времени, не попадает в представления брата о том, что уместно, — но складывает каждый в отдельный ящик стола. У них приятный дизайн. Виченсо Веккарди не может себе позволить дешёвый дизайн. — Боюсь, здесь я ничем не могу помочь, — говорит он наконец, вспоминая, что мужчине напротив что-то нужно. — Дэйготы выжили не благодаря суевериям. Наш клан перебрался сюда из Старого Света, как и многие другие семьи, которым не хватало места и воздуха. Мы прихватили кое-какие тайны, но Дьявол… — Эндрю салютует стаканом и допивает чай. — Оставьте это полоумным старухам из Нижнего Квартала. — Значит, вы не в курсе, что ваш брат ездит на Сьерра Роха каждое полнолуние? — Это меня не касается. — Ладно. От вас я всё равно хочу вполне конкретных вещей. На ближайшее время не планируйте никаких дел: вашим единственным пациентом буду я. — Какая операция вам нужна? —Ах, Эндрю. Скорее стоит спросить, какая окажется лишней. Певичка заводит джазовую вариацию «Трех милостивых вечеров Азуры». Потрясающе неуместно для подпольного бара, но Эндрю нравится хаотическое направление, которое приобретает вечер. Город становится современнее, но нравы в нём не меняются. Когда незнакомец, так и не назвавшись, уходит, оставив записку с инструкцией, Эндрю заказывает ещё «чай» и платит, не глядя. Ему некуда тратить деньги, и они его не волнуют. Счетами всё равно управляет Войрен, и так уж много там не окажется. Ровно столько, сколько нужно: Войрен всегда знает, что именно Эндрю нужно. Так просто. После трёх стаканов он близко к тому, чтобы действительно обрадоваться свободному вечеру, но знакомое лицо одного из людей Войрена за самым дальним столиком напоминает: за тобой всегда следят, Эндрю. Развлёкся? Теперь пора идти домой. Дома его встречают белые стены, белый потолок, белые циновки на полу. Эндрю нравится, что всё это чем-то напоминает больничную палату; его жизнь — это, очевидно, заболевание, от которого существует только одно лекарство… Он засыпает и не просыпается больше ни в три, ни в четыре. Он видит сны, которые постепенно перемалывают его, словно гранитную гору — в пыль. 3. Следующие несколько месяцев и правда отличаются от предыдущих: после больницы Эндрю садится в автомобиль, номера на котором очень часто другие, чем вчера, и едет по адресу, до которого можно добраться семью разными маршрутами. К чему так перестраховываться, он не знает, но уже давно перестал думать лишние мысли. Пациент требует заменить ему все органы, сделать пластику не только лица, но и тела… пациент требует невозможного, но Эндрю не спорит. Ему предоставляют и органы, и медикаменты, и операционную, и технологию, определённо украденную у тех, кто готов за неё расстреливать народы. Народ Эндрю уже расстреливали несколько раз — любой из тех, к которым он принадлежит по крови. Заживление проходит в рекордные сроки, отторжения тканей нет. «Так не бывает», думал бы Эндрю, если бы имел привычку думать лишние мысли, но её нет — и он просто исполняет поставленную задачу максимально хорошо. Ему всё равно, выживет ли пациент, но он будет бороться за него до последнего. Задача помогает не думать лишние мысли. Например ту, о Ви, которая постепенно не даёт покоя: что, если тот приходил, но не застал Эндрю дома?.. Нельзя привязываться к Ви; а то будет так же, как было с… Память о том, что была… что было нечто значимое — лишняя мысль. Эндрю возвращается к пациенту, который нуждается в постоянном уходе и наблюдении. У него уже другие печень и почки, другое сердце, другая селезёнка, другие глаза. — Вы никогда не спрашивали, чем я расплатился с кланом, Эндрю, — спрашивает пациент, когда его лицо покрывается бинтами окончательно. Его зовут Джим. Или нет. Эндрю всё равно. Эндрю пишет в журнале наблюдений и не сразу понимает значения слов, попадающих ему в уши. Он плохо спит или не спит вовсе, но заставляет себя иногда принимать таблетки: в его профессии любая неточность может стоить жизни. Сны мучат его всё чаще, в снах — он и его брат тоже без лиц, или с масками, напоминающими лица, или с лицами, напоминающими одинаковые посмертные маски. Радио шуршит и стрекочет, передавая новости: где-то на склонах Сьерра Роха нашли старый могильник. В нём — несколько трупов, судя по всему, ритуально убитых людей. Их задушили, обложили алыми цветами и залили битумом, а лица закрыли золотыми масками. Интересно, археологи передали маски в музей или Войрен и здесь погреет руки? Музею хватит одной-двух — или вовсе копий… — Мне это не важно, — Эндрю слышит свой голос, словно сквозь вату. — Я исполняю то, что меня попросил Войрен. — Или то, что он приказал. Вы возитесь со мной достаточно долго, чтобы получить кое-что для себя, господин Дэйгот. У вас есть мечты? Желания? — Желания — это болезни, сэр. Каждое из них входит глубоко в душу и растворяет её. — Может быть, вы кого-то любите или желаете полюбить? Эндрю закрывает глаза и думает о Ви. Последний раз, заглянув домой, он нашёл на полу его куртку… а на зеркале — непечатное слово, написанное карандашом для глаз. Оценивать это — лишние мысли. — Я не хочу женщин, потому что не хочу терять их. Брат не позволит мне создать ещё одного Дэйгота. Я боюсь мужчин, потому что мой брат считает их извращением. Я не хочу хотеть, Джим. Я разучился и даже могу назвать день и час, когда. — Вы убивали? — Да, — почти равнодушно говорит Эндрю, — но не тех, кого нужно. На следующий вечер пациент передаёт ему конверт. — Примите этот подарок, когда останетесь один и будете иметь в запасе пять-шесть часов. Можете запить водой или просто подержать на языке. Эндрю благодарит и кладёт конверт в карман. Он открывает его спустя несколько дней дома: из белой бумаги на белый стол выпадает крохотный прямоугольник. Почтовая марка изображает ветку граната с цветком и плодом в лапах демона с длинным языком и рогами. Дьявол? Эндрю совершенно всё равно. Он один, и у него есть в запасе пять-шесть часов. Войрен больше не дёргает его на срочные «штопки» или капризы куколок, у которых либо маленькие груди, либо большие животы. Эндрю не видел Войрена уже пару месяцев и подумывает, что отметить это маркой будет приятно, потому что кристаллы больше не приносят ему удовольствия; от них сны становятся ещё ярче, а Эндрю больше не хочет их видеть. У подарка почти нет вкуса. Эндрю раздевается и ложится на кровать, не накрываясь. Сперва ничего не происходит, но потом перед ним открывается холод и тьма; рогатый Дьявол с изображения проглатывает его и ест, прожёвывая каждую косточку, имеет в каждое отверстие и каждый сосуд тела, сдирает шкуру и растягивает её на раме из его же костей. Но это просто образы. Эндрю чувствует боль, но воспринимает собственное умирание как ещё один анатомический театр. Его Сердце — на леднике, а его мозг давно не источает лишние мысли. Его сердце вырывают и помещают в землю. Оно гниёт и питает дерево, дерево растёт и выпускает побеги, листья, цветы и завязи. Завязи набухают и становятся плодами граната; алые, они лопаются и кровоточат. Какое-то существо подходит и подставляет ладони; сердце Эндрю отрывается от ветки и падает в них, брызжа алым соком. Существо разламывает плод и лакомится им. Существо, чертами напоминающее его любовника, музыканта Виченсо Веккарди, но словно обоеполого, божественного, постигшего нирвану. Он — она — оно — чертит на белой глине красные руны, и Дьявол даёт им прорасти. Из глины, крови и семени существо — Ви Векк — творит для Эндрю новое тело и вкладывает в реберную клетку ещё не треснувший плод, а потом в поцелуе вдыхает воздух в его лёгкие, слова в его горло, мысли в его мозг и ритм в его сердце. У существа сильные, крепкие руки, и сильный, крепкий член, и Войрен не может дотянуться до этого сада, украшенного цветущими и плодоносящими гранатами, прекрасными гротами с фресками, изображающими пытки и оргии. Эндрю умеет не думать, здесь он учится не-думать, только действовать и чувствовать. Его мёртвое тело в старых шрамах; каждый позвонок на спине татуирован особенным способом. Его живое тело в новых татуировках: это руны, оживляющие глину, и руки Ви Векка в алом и белом, и всё кругом сгорает. Потом, в самом конце, Дьявол отрезает им головы, чтобы дать своим детям поиграть в мяч, но сердца закапывает в землю, они гниют и питают деревья, чьи корни пронзают землю. 4. Необходимое время пролетает быстро. Пациент — то, чем Эндрю может гордиться, потому что краденая технология, при всём великолепии, была несовершенна. Пациент выжил и больше не похож на бывшего себя ни единой чертой. У него другое тело, другая кровь, другой цвет кожи, другое лицо, рост, другие органы, отпечатки пальцев — и другие документы. Господин Джим Галлаг теперь Шон Е. О’Горат, и паспорт так грамотно выполнен, что на нём присутствуют потёртости и пятна в нужных местах. — Я оставлю ещё один, — говорит Шон. — Используй его, когда не останется других средств всё изменить. Чёрный лимузин увозит его, и Эндрю не спеша — нельзя показывать, что нечто важно! — прячет конверт в карман. Войрен подходит, чтобы поздравить его и сообщить, что теперь он может вернуться к привычному образу жизни: у клана накопилось для него задач. Эндрю улыбается и говорит, что рад будет повидаться с теми, кого давно не встречал. Дома — белое на белом, и даже тот особенный ящик кто-то перевернул и выпотрошил, так что стерильность достигает абсолютных значений — Эндрю раздевается донага и идёт в ванную. Там он берёт опасную бритву, достаёт из тайника в стене бутылку виски, дезинфицирует лезвие — хотя смысла в этом мало. Руки у него худые, вены на них видно очень хорошо, и те лопаются, как спелые гранатовые зёрна. Теперь они больше ничем не связаны. Стараясь не испачкать конверт кровью, Эндрю открывает его, вытряхивая прямоугольник на столик для полотенец. Несколько секунд смотрит на марку: на ней изображена бабочка с непарными крыльями. Одно — замысловатой формы, кричаще-яркое, другое до удручения простое и поблёкшее. Эндрю очень медленно переводит взгляд на господина О’Гората, почему-то сидящего напротив него на бортике джакузи, берёт марку между указательным и средним пальцами и кладёт в рот, запивая виски. — Это тебе не нужно, — говорит Шон, беря его за запястья и ведя ладонями вверх. Ледяное прикосновение его рук затворяет раны. — Ты знаешь, кого на самом деле хочешь убить. — Там, где я реален, — спрашивает Эндрю. — У меня есть хотя бы шанс? — У каждого сна есть шанс, — последнее, что он слышит перед тем, как тьма сперва поглощает мир, а потом взрывается ослепительным Рассветом. Непримиримая вражда рассыпается на бабочек и чёрных шалков; где-то впереди Эндрю слышит имя, которое наконец-то подходит ему по-настоящему, и просыпается. Сьерра Роха, Красная Гора, выпускает его из гробницы.