Две стороны одного придурка

Мы знакомы давно. Я перешел в их лицей ещё в классе пятом, отца-военного повысили и перевели в другое место, вот и пришлось нам с маменькой подстраиваться. Меня в том городе особо ничего не держало, друзей почти не было, я предпочитал книги и научно-популярные передачи, как раз за нелюбовь к социальным коммуникациям и, пожалуй, издёвкам над другими, сразу оказался изгоем на новом месте. В первую же неделю чуть не отметелили. Чуть. Потому что из ниоткуда появился Никита и нет, не раскидал моих обидчиков, аки рыцарь, но всё же спас от избиения. — Вы чё к этому утырку пристали? — крикнул он свесившись с перил под лестницу, где меня и зажали. — Встряхнёте ему башку, я у кого алгебру списывать буду, идиоты? — идиоты почесали репы и отстали. С тех пор и я, и «идиоты» поняли, что главная моя миссия — быть справочником по всем подряд предметам. Меня вполне устраивала эта позиция, а когда она начала помогать мне не только избегать синяков, но и финансово, вовсе зажил припеваючи. Этакий живой аналог «готовых домашних заданий»: преподаватели честно отрабатывали звание «лицея» и списанные с интернета рефераты не прокатывали, та же участь ждала и домашние работы, которые выдумывались преподами самостоятельно, а не давались из учебника. Никита, как главарь местной шайки здоровяков-оболтусов, пользовался моими мозгами чаще всего бесплатно. Сразу стало понятно, не дам списать так — натравит своих «орлов». Не сказать, что он был здоровенным амбалом, нет: ни тогда в пятом классе, ни сейчас в одиннадцатом, он не отличался высоким ростом или обилием мышц. Напоминал скорее наглого воробья, который всегда отбирает корку хлеба у здоровенных голубей: задиристый, юркий, бойкий. Нет, он не был наглухо отбитым, но доставлял хлопот с горкой: выбитые стёкла в мужском туалете, и прокуренные кабинки там же — часть каждодневной программы, с которой смирились уже все. Особого вреда здоровью он никогда никому не причинял, только моральные страдания, ну, тумаки иногда. Да, если ты попал под недоброе настроение Касьянова, лучше бежать домой, иначе к концу дня тебя сживут со свету. Я под горячую руку никогда не попадал, но всё когда-то бывает впервые. — Миха, блядь, это вообще-то подстава, — зыркнул на меня Ник, подсаживаясь на обеде. Рядом с моей тарелкой он кладёт несколько белых листов, с рефератом, который я писал ему для биологички, а напротив ставит поднос со своей едой. Соглашаясь на реферат, я знал, что это плохая идея: Галина Федоровна терпеть не может Касьянова и напиши он ей хоть докторскую, влепила бы трояк. А трояк «клиента» мало устраивал, увы, варианта отказать не было. За моим столиком пусто, но Никита почему-то садится один, хотя всегда ходит в компании своих корешей. Ничего не поясняя приступает к еде, мне же аппетит отбивает на раз: вырученные за прошлый месяц деньги, вкупе с кое-чем, что периодически подкидывали мне родители, я буквально вчера спустил на электронную читалку, таскаться с бумажными книгами нет уже никаких сил. — Что конкретно? — прощупываю почву, не касаясь листов, в искренней надежде, что на последнем из них нет жирной, выведенной сухой, со старческой гречкой рукой, тройки. — Чё-чё, — гаркает, отрываясь от солянки и кивая носом на листы, которые нехотя приходится взять. Да, конечно, ни единого исправления, но в конце стоит ожидаемая оценка, даже комментария никакого не написала, стерва. — И что я должен с этим сделать? — выдаю-таки, спустя пару минут отчаянного подбора слов. Никита же последний раз звякнув ложкой по дну пустой посудины, отставил тарелку в сторону и, откинувшись на спинку стула, оценивающе смерил меня взглядом. — Мишутка-мишутка, вот вроде задрот, а тупишь иной раз похлеще меня на алгебре. Хоть в жопу себе затолкать это можешь, а деньги мои верни. С процентами. Как это? Моральный ущерб? Меня училка минут двадцать разносила за то, что я не сам поебень эту написал, — толкает поднос с пустой посудой в мою сторону. — И вот это прибери, — встаёт и невысокая, бритая под девять миллиметров, фигура удаляется к выходу. Я доедаю, уношу всю грязную посуду и плетусь в класс. Хреново начался денёк, ничего не скажешь. Здание лицея — старая, двухэтажная сталинка, стены которой от трещин удерживает только сто слоёв краски, которые учителя заботливо намазывают каждый август, перед началом учебного года. Я не знаю, что в действительности тут раньше было, говорят, заводик по пошиву одежды, это может объяснить большие помещения и длинные коридоры. Но ничто и никогда не объяснит мне, почему в здании всего три туалета: на первом этаже левого крыла — для мальчиков, на первом этаже правого крыла — для девочек и один на втором — для преподавателей. Иногда, занимаясь в классе на втором этаже и выходя отлить, хочется осквернить несчастный фикус на подоконнике у аудитории. Но с уровнем моей удачи, точно знаю, застанет за этим делом какой-нибудь препод, вызовет отца, а тот вставит пиздюлей. Поэтому вспоминаю о том, что я примерный мальчик, а не Касьянов, и бегу на блядский первый этаж по центральной и единственной лестнице, а от неё ещё до маленького закутка, где и находится туалет. Чуть не расплескав, забегаю внутрь, в нос сразу бьёт запах сигарет и покрутив глазами вижу Касьянова. Курит на подоконнике, приоткрыв створку окна, ветер из которой наоборот задувает дым в помещение. Придурок. Смотрит, ничего не говорит. Правильно, здоровались уже. Единственная закрывающаяся кабинка — не работает, остальное — писсуары. Не только я не люблю взаимодействовать с людьми, но и мой член: нам вполне комфортно вдвоём, особенно в такие интимные моменты, как справление нужды. Горшок с фикусом на первом этаже начинает казаться всё более и более привлекательным, но даже туда, боюсь, уже не добегу. Встаю к самому крайнему писсуару, максимально далеко от него, и всё равно думаю, что горшок на втором этаже был бы лучше. Отвлекаюсь, смотрю на верхний край писсуара и пугаюсь, когда боковым зрением вижу его тёмную фигуру. Рукой опирается на стену поверх писсуаров, последний раз затягивается и выкидывает окурок под струю моей мочи, проследив его полёт и останавливается взглядом на моём члене. Чёрт возьми, это ещё что? — Пять соток, — говорит и смотрит всё туда же. — Какие пять соток? — говорю я, силясь закончить процесс. — Я заплатил тебе за реф триста. Плюс ущерб за то, что мне пришлось из-за тебя выслушать от этой грымзы, — заканчиваю и наконец заправляюсь, он, будто нехотя, поднимает взгляд от моей ширинки до лица и одними губами добавляет. — Сегодня. — У меня нет с собой столько, — абсолютно честно. — Тогда зайду к тебе в гости, где там живут зализанные пижоны вроде тебя? — Давай где-нибудь встретимся? Или я тебе принесу? — не улыбается перспектива впредь бояться возвращаться домой по вечерам из-за него и его придурков, дежурящих у подъезда. — Аааадрес. — Но… — Адрес говори, я всё равно узнаю, — говорю и он, достав уже вторую сигарету, кидает мне сквозь зубы. — Брысь. Теперь и мне отчаянно хочется закурить. Возвращаясь в класс уже представляю его корешей, которые дежурят у моего подъезда. Отлично, началась весёлая жизнь! Теперь мой уютный мирок будет разрушен нападками гопанутых мудаков, которые наверняка будут каждый раз поджидать после занятий. До этого меня обходила стороной участь людей, чьи деньги насильственно и не очень отбирал Касьянов со своей стайкой, но всё когда-то бывает впервые. Главное, понятия не имею, есть ли дома несчастные пятьсот рублей: в кошельке или в заначке. Вполне резонно стрельнуть у кого-то из друзей, что и делаю, перед тем, как утопать домой. За дурацкой болтовнёй доходим с Киром, чуваком с параллели, у которого я и стрельнул пятисотку, до моего подъезда. Даже не знаю, что это — подсознательное желание не оказаться одному рядом с шайкой Никиты или действительно интересная беседа? Что удивительно, ни у крыльца, ни на лавочке, ни даже на лестничной клетке меня никто не караулит. Может, забыл? Или решил потерпеть до завтра? Дома ожидаемо пусто: отец, как и все работники органов, уходит рано и приходит поздно, мать тоже часто дежурит в больнице допоздна. В холодосе нахожу что-то поесть и иду к компу. Соцсеточки, онлайн курсы, домашки и «заказы» от «клиентов» — не заскучаю. На излёте дня кто-то звонит в дверь. Не сразу доходит, кто это может быть, когда смотрю в глазок, вижу знакомую коротко стриженную макушку. Конечно, кто же ещё. — Сейчас принесу, — сразу, как открываю дверь. — Какой негостеприимный, хоть чая предложи, — говорит, когда я уже было разворачиваюсь, чтобы сходить в комнату за деньгами. — Ты ведь один? — с минуту втыкаю, не понимая, чего от меня хотят, но киваю. — Заебись, — проходит без приглашения, начинает разуваться. Понимаю, что в первый раз вижу его не в форменных брюках и рубашке, а в тёмных джинсах и олимпосе. Так смотрится даже органичнее, будто Касьянов в лицее не на сто процентов Касьянов, а этот самый настоящий, выдержанный среди маргиналов, впитавший их быт и повадки, как дорогое итальянское вино в дубовой бочке. Проходит на кухню и заглядывает в холодильник, будто у себя дома, а я почему-то даже не удивляюсь, только иду следом. Достаёт тарелку с бутербродами, ставит на стол и включает чайник. — Да, конечно, проходи, чувствуй себя, как дома. — Жалко, что ли? — Нет, говорю же, чувствуй себя как дома. Берет кружку со стола, и глазами ищет чай и сахар. Подаю коробку с чаем и указываю на сахарницу. Кивает. Мне показалось или это было подобие благодарности? Пока уплетает бутерброды сидя за столом чувствую себя лишним на своей же кухне. Слишком наглый, ведет себя так, будто мы с ним сотню лет знакомы, хотя на учебе даже не здороваемся. Доев, отодвигает тарелку и принимается за чай. Пьёт и пялится на меня, будто на статую свободы. — Всегда считал, что ты и дома в рубашечке ходишь, — только фыркаю в ответ, как недовольный конь. — Че, где мои деньги? Ну, наконец-то, думал, пойдёт ещё шмотки стираться закинет и в ванну сходит. Нужно срочно менять адрес, да, определенно. Хотя, если он как-нибудь заявится и напорется на отца, ему светит неплохая взбучка. А потом мне от его дружков. И будет у нас круговорот пиздюлей в природе, где я, к сожалению, буду в конце пищевой цепи. В комнате нахожу кошелек с одолженной у Кира пятисоткой, разворачиваюсь, чтобы пойти обратно, но голубчик уже тут. Стоит и пялится. Нехорошо так пялится, будто метит, куда мне зарядить: в глаз или в нос? Может, в челюсть? — Как ты просил, — тяну ему новенькую, хрустящую купюру, — он только хмыкает и подходит ближе, утыкается грудью в протянутую руку и отодвигает её в сторону. — Боишься меня? — Немного, — в ответ опять хмыкает и подходит ещё ближе, качнуться вперед и прижмусь всем телом. Чувствую руку у себя на бедре, вздрагиваю, пялюсь ему в глаза, как завороженный, а он только лыбится и пользуясь моим замешательством, огладив бедро, хватается за член. Будь на его месте хотя бы самая страшная девчонка лицея, я бы уже завалил её прямо тут, но это Касьянов и я только осоловело пялюсь, не в силах даже глянуть, чтобы удостовериться, что всё это не какой-нибудь тактильный глюк. — Знаешь, что самое забавное? Даже воздух в лёгкие затолкать не могу, не то, что ответить членораздельно. — Что у такого щуплого ботаника, такой крупный член. Чувствую, что щеки розовеют и становится как-то жарко, а он уже забрался под резинку серых спортивок и держит меня за член. За, чёрт возьми, твердеющий член. Жмурюсь и отворачиваюсь, будто в детстве — вот я глаза закрыл, значит, меня тут нет и никто не найдет. Пользуется и этим: отодвинув ворот футболки кусает изгиб шеи и шепчет куда-то туда же: — А хочешь, чтобы никто из моих пацанов не узнал твой адрес? И вообще даже не смотрел в твою сторону больше? — только тихо выстанываю что-то совсем невразумительное, потому что уже всё лицо красное, а дыхание, как у астматика после стометровки: ко мне жмётся Касьянов и дрочит под штанами, как заправская блядь. Опять кусает куда-то в шею и прихватывает кожу губами, спускает мои штаны и встаёт на колени, ловко, даже не придержавшись за бёдра. Все ещё жмурюсь и это начинает напоминать какой-то глупый сон, из которого я никак не могу очнуться. В жизни бы не подумал, что Касьянов — моя влажная фантазия. — Смотри, — надрывно шепчет, сжав ствол у основания. — Я хочу, чтобы ты смотрел. Разноцветные круги перед глазами идут от того, как резко их распахиваю. И вижу его перед собой на коленях, во всё том же красно-черном олимпосе, всё того же Касьянова, поборника правил, дерзкого лоботряса. Облизывает от основания члена до головки и обхватывает губами. Никогда не замечал раньше его пухлых губ. И больших глаз. Смотрит пристально на меня и двигает головой, рукой гладит мошонку и перекатывает в ней яйца. Чертовски хочется положить ладонь на его затылок, но только сжимаю край стола, так сильно, что даже костяшки, наверное, побелели. Уже не думаю о том, что, кто и где, только толкаюсь бёдрами в его рот и смотрю, как пухлые губы сжимаются вокруг члена. Смотрю, не отвожу взгляда, всё, как он сказал. Перед оргазмом пару раз размашистее дёргаю бедрами, он понимает, открывает рот и додрачивает рукой, пара капель попадает ему на щеку и воротник олимпоса. Не жмурюсь, даже когда кончаю и от вида Касьянова с моей спермой на лице откровенно немею. Поднимается с колен, как ни в чем не бывало и похлопав по щеке говорит: — Не сболтни никому, — поправив одежду у зеркала и вытерев сперму с щеки и воротника какой-то моей кофтой со стула, уходит. Только дверь хлопает. Я стою и в толк взять не могу, что это черт возьми было. Стою, а рядом с рукой, которая всё ещё сжимает край стола, пусть и не так сильно, лежит пятисотка.

***

С удовольствием бы прикинулся дураком и думал, что вчера вечером мне не отсасывал, стоя на коленях в моей комнате, главный школьный хулиган. Но я пока в здравом уме, к тому же капли засохшей спермы с кофты пришлось отмывать самому. В лицей на следующий день идти откровенно не хотелось: понятное дело, не я совал член себе за щеку, но во всём этом чувствовался какой-то подвох, какая-то неуловимо-тонкая подстава, хотя даже при самом детальном рассмотрении, я в данной ситуации никак не мог пострадать. Только если мир перевернётся с ног на голову и из-за рассказа о том, что Касьянов сосал мне вчера вечером, чморить начнут меня. В то же время… Касьянов. Сосал. Мне. Мужик. Пусть и пухлогубый, большеглазый, но блядь. Самое жуткое, что вспоминая, с какой покорностью он это делал, в штанах снова становилось тесно. Одновременно наглый и послушный, будто с раздвоением личности или биполяркой. Почти насильно спустил с меня штаны, а потом чуть не причмокивал. Интересно, где он научился? Ни разу ведь даже не проехался зубами по головке. Неужели в перерывах между уроками, курением в толчке и прессингом ни в чём неповинных, он со своей шайкой устраивает оргии? Нет, я не мучился ночью со всей этой еботнёй в голове. Я уснул, как убитый, но вот утром, когда понял, что через пару часов встречусь с Касьяновым лицом к лицу, начался мандраж. Первая пара* проходит тяжело: еле сдерживаюсь, чтобы не обернуться со своей первой парты, на его последнюю и не посмотреть в глаза, просто, чтобы узнать, всё такой же уверенный или уже не настолько? На перемене, стоя у подоконника с той самой новой читалкой, кидаю косые взгляды на него, аккуратно, чтобы никто из его корешей-придурков не заметил, но он увидел. Вторая пара проходит интереснее: почти кожей чувствую, как сверлит взглядом где-то между лопаток и, оборачиваясь, будто к тому, который сидит позади, но смотрю точно в глаза Нику, он, будто испугавшись, отводит взгляд на доску, всего на пару миллиметров в сторону. Но этого хватает, чтобы понять — смотрел. Третья пара — физра и, если он не свалит домой, я постараюсь найти способ прижать его. Как минимум, спросить, что это была за хуйня. Не обращает внимания, игнорирует и даже не пытается пнуть под зад, как обычно делает это со всеми подряд. Только дурачится со своими ослами, кому-то даже пытается спустить спортивные шорты, с диким гоготом. Злюсь, как ревнивая барышня, которую сводили на свидание, а потом забросили и кадрят подружку. В раздевалке все такой же веселый, толкается и препирается. Почему я раньше не замечал, что он такой шумный? Испытываю адское желание задушить его мокрой футболкой. Но попробуй подойти, пока рядом его кони, за одну попытку сближения со своим главарём удавят. Поэтому ничего не предпринимаю, но копаюсь настолько долго, насколько могу, чтобы не выглядеть аутистом, который не может открыть шкафчик. — Тебя ждать? — спрашивает уже одетый Артур, крупный, смуглый и уже с такой щетиной, которой может позавидовать даже мой батя. — Не, у меня ещё пара вопросов к нашему всезнайке, — кивает в мою сторону. — Идите, я напишу. Табун выходит и мы остаёмся вдвоём. Он одет, а я в одних трусах, потому что раздевался так медленно, что точно побил мировой рекорд. От былой спеси не остаётся и следа, потому что он пялится, как вчера, нехорошо так и мне снова кажется, что он хочет меня ударить. — Самойлов, ты помнишь, что я вчера сказал? — Смотря, о чем ты конкретно, — прокручиваю в голове вчерашний вечер, который буквально выжжен в памяти. Захочешь — не забудешь. — Ну, про адрес и пацанов, — смотрит пристально и мнет что-то в кармане. — Да, естественно, — встаю, чтобы натянуть джинсы, а он буквально облизывает глазами. — Понимаешь, что это будет не просто так? — чуть не падаю, промазав ногой мимо штанины. — Нет, — откровенно туплю или хочу тупить, потому что звучит ну очень уж неоднозначно. — Ну, ты тогда подумай, — говорит, прежде чем, накинув на плечо полупустую сумку, выйти. А я так и остаюсь со штанами, натянутыми только на одну ногу, и подозрением, что меня хотят поиметь. Во всех смыслах. Выметаюсь из раздевалки, только когда Гаврила Иванович непечатной бранью выпинывает, перед этим отметив мою заторможенность и поставив мои умственные способности на одну ступень с физическими, то есть на уровень плинтуса. В голове шестеренки до сих пор не крутятся, будто заржавело что-то, будто слова Касьянова застряли на полпути, как посылка в сломавшейся пневмопочте, и ни туда, ни сюда. Даже не помню, как дохожу до дома, немного отмираю только у двери, когда не получается открыть её с первого раза, потому что ключ в замке вставлен с другой стороны тоже. Замираю и прислоняюсь лбом к холодному металлу двери, будто лёд к гематоме, легчает. Мать открывает дверь и сразу чуть настораживается, потому что выгляжу я так, будто по мне катком проехали. — Мишуль, ты чего? В школе случилось что-то? — говорит, как всегда ласково. Да, мам. Меня похоже хочет поиметь главный школьный хулиган, а если я не соглашусь, натравит свою банду и не даст житья до самого выпускного. А на выпускном, наверное, загнёт раком в туалете. — Нет, просто устал. Пара физры, турники, нормативы — спорт явно не моё, — мастерски начинаю пиздеть, дабы сохранить душевный покой маменьки. — Тогда иди покушай и отдыхай. Я сегодня в ночную смену, папа придёт после восьми, — треплет волосы и удаляется на кухню. Плетусь к себе и сразу заваливаюсь на кровать. Нда, такие задачки я ещё не решал. Белый потолок нависает, немного давит, будто падает на меня и всё вокруг обволакивает уже темнота. Определенно, с этими мыслями надо переспать. Когда просыпаюсь, небо за окном уже совсем синее, солнце зашло, но звёзд ещё не видно. В голове чуть яснее, мысли не пузырятся густой, склизкой пеной и сквозь них уже проступает остальная жизнь. Например, что последний раз ел я утром. На кухне пусто: мать уже ушла, а отец, видимо, опять задерживается. Загружаю поднос провиантом и отправляюсь обратно в свою берлогу, включаю комп и туплю в значок загрузки виндоус с бутербродом во рту, а ногтём свободной руки скребу ободранный край стола. Кромка содрана и шершавый край ДСП немного царапает палец. Вчера ведь стоял, сжимая на ней кулаки, а ощущение, будто вечность назад. Так сильно цапнул за шею, а синяка не осталось. Хотя, меня до этого никто туда не кусал, может, это и не сильно? Разве что пьяненькая одноклассница на вписке однажды оставила на шее засос, присосавшись, как пиявка. Сходил неделю, но это едва ли было приятно. А губы Касьянова, его горячее дыхание и блядски уверенный голос в один момент вышибли мозг и подняли член. Как и сейчас. Трикотажные домашние штаны не сжимают, поэтому не сразу замечаю, что стоит уже колом. Опять вспоминаю эти губы, пухлые, поблёскивающие влажностью от слюны. Сжимаю член и пару раз двигаю рукой, прямо через два слоя эластичной ткани. Скребет по чувствительной головке, но и так нравится. Забираюсь рукой под резинку, прохладными пальцами по разгоряченной плоти. Перед глазами только он, усердно работающий головой, в подходящем и правильном темпе, будто знающий, как мне понравится. На секунду голову озаряет, будто молнией над ночным городом: «Что ж ты делаешь?». А потом снова темнеет. К черту. Размазываю пальцем выступившую на головке смазку и снова берусь за ствол, но уже спустив штаны. Размашисто, сильно сжимая, так же, как он губами. Но не хватает его причмокивания и постанываний на фоне, чертовски не хватает. Довожу себя до оргазма быстро, кончая на живот и немного штаны. Входная дверь щёлкает и слышится голос отца.

***

Выходные проходят скверно и в постоянных раздумьях. Никуда не выхожу, впрочем, как обычно, только рублюсь в WOW, сплю, и гоняю по кругу одни и те же мысли, на них же и подрачивая. Периодически уже, кажется, готов ему дать. Лишь бы ещё раз увидеть на коленях перед собой. Но потом опять вытряхиваю этот бред из головы. Нет, точно нет. Он ославит меня на всю школу, после такого только город менять. Или будет шантажировать до конца дней своих. Или моих. Тут вопрос только в том, кто умрёт раньше: я от нервов или он неестественной смертью. Вечером домой возвращаются родители, даже не помню, куда они там ходили, потому что в голове один чертов Касьянов. Желание прибить его ровно пополам с желанием приложить об стену и трахнуть в отключке. Так изматываю себя всеми этими мыслями, что начисто забываю и про домашнюю работу и про рефераты с докладами, которые нужно сделать по заказу. Припечатав себе по голове сажусь за работу. Кажется, отпускает. Понедельник подступает медленно, но неминуемо. Еле соскребаю себя с кровати через полчаса после будильника и даже не успеваю позавтракать, что там говорить о душе. Клюю носом в автобусе, потом на первой половине пары все слова молоденькой математички проскользают мимо. Перестаю залипать, только когда Никита проходит мимо, громко смеясь и толкая мою парту. Выплываю из забытья уставившись на него. Выходит из кабинета со своими ослами и даже не оборачивается. Ну, да. С чего бы. Ведь между нами нет ничего такого. Вскакиваю с места так резко, что стул бьётся о парту позади и Марина, сидящая за ней, пугается. — Самойлов, ты чё? — вскидывает она на меня взгляд, но я уже иду к выходу. — Больной, блин. Из кармана брюк выуживаю телефон и уставившись в бело-голубой мессенджер, делаю вид, что увлеченно с кем-то переписываюсь, оперевшись на подоконник. К Касьянову подтягиваются парни с параллели, шумят, что-то бурно обсуждая в другом краю коридора. Никита, забравшись на подоконник и примостив руки с ногами на батарею, выглядит совсем не грозно, иногда только отпускает сальный комментарий на историю Артура про перепих с какой-то тёлкой. Когда звенит звонок и мы опять устраиваемся за партами, начинаю чувствовать его взгляд на своих плечах. Интересно, он правда смотрит или у меня уже паранойя развилась? Ни мельтешу, ни оборачиваюсь, ни единого лишнего взгляда не бросаю в его сторону на уроке и перемене, начинаю напоминать себе помешанного. Шесть лет ведь с ним в одном классе учился и никогда не замечал, как он покусывает щеку и опускает голову, становясь ещё ниже, чем есть, когда задумывается. Не замечал действительно совсем не по-мужски пухлых губ и щёлку между зубами. И уже вроде думаю, что тогда в мой комнате у стола — это был просто дурной сон, шутка подсознания, а разговор в раздевалке и вовсе померещился. Но, когда одеваюсь в немного промозглой раздевалке на первом этаже, среди уже пустых рядов крючков, на секунду замираю, опять залипнув, а позади слышится тихое, но раздраженное: — Хули ты пялишься на меня весь день? Решил всё-таки? — почти шипит, выплёвывая слова. Не нахожусь с ответом, поэтому только молчу. В плечо совсем по-серьёзке прилетает костлявым кулаком. Развернувшись, вижу, что он один. — Что я должен был решить? — максимально тупо ухожу от ответа, а он опять закусывает щеку изнутри, кивает сам себе и уходит, ничего так и не сказав. Как-то отпускает. Я уже приготовился к групповому изнасилованию, а он просто съебывает в неизвестном направлении.

***

Кто-то охуенно настойчиво трезвонит в дверь, пока моюсь в душе. Пока вытираюсь — тоже. Повязываю полотенце на бёдра, хотя хочется отхлестать им человека за дверью. Открыв вижу Касьянова, как и пару часов назад, кусает щеку и не перестаёт звонить, даже когда я распахиваю дверь. — Ты дебил? — теряю терпение. — А ты оглох? — отстаёт от звонка и протискивается в квартиру, оттолкнув меня плечом. Стягивает верхнюю одежду и идёт в мою комнату. — Конечно, проходи, чувствуй себя как дома. — Ты ведь один? — заводит старую шарманку, по телу пробегается холодок, даже подумываю соврать. — Да… — тяну недоверчиво. — А что? — Вот и отлично. У тебя ведь всегда всё так? На «отлично»? — совсем теряю нить разговора, потому что он, развернувшись ко мне лицом и уставившись прямо в глаза расстёгивает тот самый олимпос и стягивает простую белую футболку. Кидает всё на пол и подходит вплотную, как тогда. Смотрит снизу вверх, но так, что в комок хочется сжаться мне, немного щурится, будто пытаясь получше разглядеть. Мучительно медленно облизывает свои губы, касается моей груди прохладными пальцами. От контраста температур по коже мурашки, а соски твердеют. Усмехается. Прихватывает один пальцем, крутит и кусает где-то под ключицей. — Может, нам нужно поговорить? — наскребаю остатки разума. — Ага. Такой задрот как ты ведь не может быть не девственником? — прокладывает дорожку укусов от моих сосков к бёдрам и берется за полотенце, под которым мой член реагирует вполне однозначно, в отличии от меня. — А? — смотрит снизу вверх. Опять усмехается, встав разворачивает меня и толкает к кровати, пройдя пару шагов спотыкаюсь о край и падаю на неё, больно ударившись головой. А полотенце остаётся у него в руках. Первый порыв прикрыть пах, но сдерживаюсь, не хватало ещё выглядеть стесняющейся девицей. — Может, это твой последний шанс хоть с кем-то потрахаться, — расстёгивает штаны и говорит то, что меня в первую очередь успокаивает, а потом повергает в шок, но совсем лёгенький. — Трахни меня, — и падает на колени, так, что оказывается между моих, свисающих с кровати и раздвинутых, ног. Так и не спустив штаны. Гладит по ноге уже согревшейся рукой, но это не уберегает от мурашек. Облизывает языком, широко и влажно от самых яиц до головки и берет в рот, насаживается глубоко, не знаю насколько, потому что захлёбываюсь стоном и откидываю голову назад, опять ударившись о стену. Понимаю это только по звуку, потому что все ощущения сосредоточены где-то между ног, где Касьянов с упоением и пошлым хлюпаньем обслуживает мой член. — Ну так что? — говорит он притормозив, но не оторвавшись, так, что чувствую его тёплое дыхание кожей. — Или кишка тонка? Говорит и смотрит, в упор, ничуть не стесняясь. Даже щёки не порозовели. Ни следа робости. Будто просит передать соль, а не трахнуть его. Только прикусывает губу, чем вызывает острейшее желание сделать так же. С его. Прикусить, а потом проникнуть языком в рот, почувствовать, как оно, когда моя смазка смешалась с его слюной? Поддаюсь порыву и сажусь на кровати чуть склонившись к нему, беру за подбородок и тяну к себе. Уже прикрываю глаза, как прилетает звонкой оплеухой. Щеку сразу же обжигает, а сам только не краснею от ярости. Значит вот так? Что-то хочет съехидничать, уже открывает рот, как валю его на ковёр и перевернув ставлю на колени. Только шумно вздыхает. Ничего, ты у меня ещё постонешь. Даже не думаю о том, чтобы снять с него штаны, без этого тоже выглядит шикарно: спущены так, что черный ремень опоясывает точно под ягодицами. Шикарные, бледные, гладкие, с мелкими светлыми волосками, глажу, мну и не удерживаюсь от того, чтобы припечатать: сильно, больно и звонко, жжет даже мою ладонь. Глухо вскрикивает. Послюнявив пальцы подставляю к его сжатой дырке, аккуратно проталкиваю один и понимаю, что проходит на ура, добавляю второй и он даже не встречает особого сопротивления. — Так вот, куда ты убежал из раздевалки, маленькая шлюшка? — говорю и сам пугаюсь интонации. Плюю на головку, растираю и вхожу, резко, но не до конца, чуть медлю, пока он не выстанывает: — Ну и чё остановился? Рассказать тебе, как это делается? Бесит уже окончательно. Бесит так, что хочется придушить. Опять на импульсе тянусь к его шее, хватаю и толкаюсь в него до упора. Кончиками пальцев чувствую вибрацию от каждого даже самого глухого стона, пока остервенело двигаюсь в нём. Он ёрзает, то и дело меняет угол и царапает пальцами паркет. Раздвигаю коленями его ноги шире и он совершенно по-блядски прогибается в спине, открыв взгляду изумительные ямочки на пояснице. Понимаю, что хочу кончить именно сюда, увидеть, как капли спермы стекая со спины скопятся в каждой из них. Но не успеваю, потому что он резко и сильно сжимается один раз громко проскулив что-то в пол и я кончаю в него, так и не успев вытащить. В голове будто рванул салют и не удержавшись наваливаюсь сверху, на что получаю тычок в бок костлявым локтем. — Сука, — почему-то не про себя. Спихивает, будто ненужную тряпку и встав, натягивает штаны, даже не повернувшись. Остальные шмотки надевает уже в коридоре и хлопает дверью. Так ничего и не сказав.