Две стороны одного придурка

Ему нравится жестко. Без прелюдий и поцелуев, без нежности и слов о любви. А ещё, он периодически матерится, когда кончает, но после всегда молчит. Он выучил рабочее расписание моих родителей и приходит, когда ему вздумается. Всегда чистый, всегда растянутый, бери да еби. В лицее всё по-старому: я для него пустое место, но пока кто-то не взъестся. Тогда он тут как тут и «Слышь утырок, отъебался» и отъёбываются ведь. Откуда только в нём это? Будто источает злобу и агрессию, настолько громадное её количество, что никому не вывезти. И в постели такой же злой, но подчиняющийся. Он теперь не улепётывает сразу после траха, иногда мне даже перепадает полежать рядом на поверхности, где я его завалил. Периодически даже ходит в душ, прежде чем уйти и что-то ест, обязательно обзывая всё в моей квартире «пижонским». — Какой-то пижонский у тебя шампунь. Хрен пойми чем пахнет, — еле разбираю, потому что говорит с набитым ртом. — Это «хрен пойми чем» называется «сандаловое дерево». — Ну вот и говорю, хрен пойми чем. Чё это за фрукт такой «сандальное дерево»? — Погугли, можешь даже картинки посмотреть. Восприятие новой информации выстраивает нейронные связи в мозгу. — Че? — сверкает глазами. — Гугл может сделать тебя умным. Ну, или чуть умнее, чем сейчас. Тысячу и один раз напрашивался к нему в гости. Посмотреть, чем живёт, какая у него семья. Да, когда занимаешься сексом с человеком продолжительное время, хочется узнать его поближе. Но он не придумывает отговорок и не отнекивается, а сразу и в лоб: — На хуй иди, — говорит расслабленно и немного хрипло, потому что ещё пару минут назад орал так, что соседи, наверняка, хотели вызвать полицию. — Да почему? Я не прошу тебя ходить со мной под ручку по школе и давать щипать за задницу при твоих дружках, — пытается встать, но придавливаю рукой обратно к кровати, на которой лежим. — Хотя уверен, эти остолопы так в рот тебе смотрят, что и слова не скажут. Просто зайду к тебе в гости, чаю выпить. Или поднатаскать по алгебре, физике или ещё десятку предметов, по которым ты отстаёшь. — Уже почти не отстаю, — будто не слышал всего, что я ему втираю. — Да, конечно. По моей, вообще-то, милости, — глажу по груди, шее и взяв за кончик подбородка поворачиваю лицом к себе. — Ничего ведь такого не прошу. А потом в комнате поставлю тебя раком на каком-нибудь комоде и не дам кончить, пока не расскажешь мне таблицу Менделеева наизусть, — прикусывает нижнюю губу и тихо, почти одними губами шепчет в ответ: — Сказал же: на хуй иди. Кончает он, кстати, почти всегда без рук. Уж не знаю, кто его так выдрессировал, да и знать не хочу. Поначалу было жутко интересно, как он вообще понял, при своём-то характере, что он гей? Так ещё и самый, что ни на есть пассивный. Кто был у него первым? Или что было у него первым? Пара пальцев? Ручка от расчёски сестры? Или тренер в какой-нибудь секции греко-римской борьбы? Но на последнем пытаюсь не зацикливаться. — Ник, надеюсь, я от тебя ничего не подцеплю? — стараюсь быть деликатным, в очередной раз сам начав разговор после того, как разве что в узел его на полу не завязал. Почему-то забочусь о его чувствах, будто ему есть дело до моих. — Не переживай, я не уличная блядь. — А до меня? — Самойлов, ты ещё спроси, когда мы поженимся. — Вообще-то, это был следующий вопрос, — в ответ, только смеётся. Не усмехается или ехидно прыскает в кулак, а смеется, улыбнувшись во все свои тридцать два и обнажив передние, с щербинкой, которые обычно усердно прячет. Залюбовавшись на его будто просветлевшее от этой искренней эмоции лицо, снова ловлю себя на желании поцеловать. Опыта в постели у меня до него не было. Совсем. Только порно, порно и, пожалуй, порно. Но всё оно было гетеросексуальным, либо несколько мужиков пялили одну тёлку. С ним я понял, что силиконовые сиськи дрыгающиеся в такт толчкам какого-нибудь негра меня не заводят. Больше не заводят. Или никогда не заводили вовсе? Не знаю, не помню. Факт остаётся фактом: теперь я тщательно чищу историю браузера и активно юзаю всяческие стелс-режимы, потому что гигабайтами смотрю гей-порно. Узнаю новые вещи, которые опытные мужики проделывают с друг другом и местами завидую. Потому что решившись однажды на минет Касьянову, был внезапно осмеян. — Самойлов, иди на хуй, — отталкивает коленями от своего паха, когда стаскиваю с него штаны и целую тазобедренную косточку. — Так я, как бы, вот и тут… — Ты чё, пидарас? — моё лицо перекашивает от абсурдности. — Но ты… — Какая разница что я. Лучше выеби меня уже. То, что между нами происходило, можно было бы даже назвать отношениями: мы регулярно занимались сексом, вроде не изменяли друг другу, он меня опекал, я помогал ему. И длилось всё это безобразие уже больше двух месяцев. Да, я, блядь, считал. Потому что тут я сопливая сучка, которая хочет романтики. Потому что только меня тут перекашивает и ломает от недостатка тактильности и откровенности. Потому что иногда кажется, что между нами что-то чуть большее, чем жесткий трах, но всё это разбивается о Ника и его «иди на хуй», когда пытаюсь сделать ему приятно кроме как хватанием за шею, шлепками и массированием простаты членом. С каждым днём это ебёт всё сильнее и сильнее. — Ты чего груженый, как самосвал? — немного пугаюсь, ощутив тёплую руку на плече. — Ходишь чернее тучи, случилось что? — торможу так сильно, что Киру приходится напомнить о своём присутствии. — А? — Да нет, вроде нет — Так «да», «нет» или «вроде нет»? — поддевает со смешком, чисто из любезности тоже растягиваю губы в улыбке. — «Вроде нет» — подходит больше всего. — Точно? А не похо-о-о-оже. Сознавайся, нарвался на Касьянова? — такая меткая догадка заставляет нервно распахнуть глаза, на фоне чего мой ответ не кажется правдивым. — Нет, с чего ты взял? — стараюсь сказать ровно, но сбиваюсь на разные интонации при каждом новом слове. — А с того, что он зыркает в нашу сторону ровно с того момента как я подошел, — кивает куда-то влево. Поворачиваюсь тут же и тут же натыкаюсь на сверкающие острой ненавистью глаза Ника, смотрит ровно в нашу сторону и не отводит взгляд, как делает это обычно, смотрит и чуть задирает нос, от чего начинает казаться, что взгляд презрительно бросает сверху вниз, что совсем нереально при нашей разнице в росте. Вместо того, чтобы заподозрить неладное, залипаю на его губы, которые все это время являются запретным плодом. — Мих? — выдёргивает из забытья Кир. — А, да? — между головой и глазами будто рассинхрон: пока поворачиваю первую, вторые всё ещё залипают на него. — Всё-таки нарвался на Касьянова? — Ага, — вздыхаю с обреченностью каторжника. — Именно. Нарвался. — И чё хочет-то? — Ну… — пытаюсь что-то быстро сообразить, но спасает звонок. — Ничего особенного, разберусь! — перекрикиваю противную трель. Кир хлопает по плечу, понимающе кивает и удаляется. Никита же после звонка направляется совсем не в сторону кабинета, но это стандартная ситуация, наверняка, пошёл курить в толчок. Но на оставшиеся пары так и не возвращается. Не приходит и на следующий день, а когда сухощавая, высокая тьютор спрашивает в пустоту, где Касьянов, остолопы из его компашки только разводят руками. Это пугает совсем, быть такого не может, чтобы Ваше Величество не сказал своей свите ляпнуть, что он «болеет». Через два дня его всё ещё нет, в мессенджерах он не появляется и я начинаю дико переживать. Чувствую себя его мамочкой, в голову сразу лезут совершенно невероятные по своей абсурдности сценарии: его сбила машина, украли и забрали в притон, изнасиловали и убили. Понимаю, что он наверняка заболел или просто прогуливает, но неосведомленность его амбалов на мозги капает. В итоге принимаю крайне глупое решение. — Хочешь самолично заглянуть за пиздюлями? — хохочет Анфиса — местная сплетница высшей касты, которая знает всё обо всех, даже если ты о себе этого не знаешь, когда прошу у неё адрес Ника. — Это не важно. Мне нужен его адрес и чтобы об этом никто, слышишь? Никто не узнал, — подхожу к ней вплотную, почти прижав к стене под лестницей, где однажды меня зажали ослы Касьянова. — Самойлов, ты странный… Но я тебе просто так не скажу, — вопросительно поднимаю бровь, примерно прикидывая, что ей может понадобиться. — У меня долгов по зарубежной литературе тьма тьмущая… — смотрит на меня сверху вниз и даже отчего-то смущается. Сходу прикидываю, какое количество эссе мы уже написали Олегу Евгеньевичу, и что все они у Анфисы наверняка не сданы. — Нет, так не пойдёт. — Ну, тогда кэс, — вскидывает бровь уже она, в надежде, что я откажусь и буду сдавать за неё всю эту писанину. Но тысяча рублей, по сравнению с придирчивым к каждому слову Олегом — совершенное ничто, поэтому перевожу ей косарь и она высылает мне адрес в личку. Даже не забегаю домой, чтобы оставить рюкзак, потому что живёт он чертовски далеко и в районе, в котором я бы не стал вечером ходить без финки или перцовки. Да и днём не очень уверенно тут себя чувствовал: старые сталинки пополам с «деревяшками», у ворот которых сидят бабульки и бухтят на проходящих мимо собак и людей. Выглядит всё примерно так, будто тут до сих пор начало двадцатого века. Нужный мне дом — двухэтажное строение, обшарпанное настолько, что видно, однажды его покрасили в розовый, потом в желтый, а поверх чем-то напоминающим персиковый. Подъезд вонюч, к стенам не хочется прикасаться даже маркером, чтобы написать нецензурщины. Нужная дверь — стальная, окрашенная ещё в прошлом веке. Протяжно нажимаю на звонок и закрываю глазок, чтобы не было шансов увидеть, что это я. После пары трелей за дверью раздается щелчок, пару матов, уповающих на «пидорасов, которые выкручивают лампочки» и наконец грубое и громкое: — Кто? — озвученное взрослым, прокуренным голосом. — Я к Нику, — дверь отворяется и за ней стоит невысокий, худосочный мужчина, бритый так же коротко, как сам Ник и с черными, смешными усами, которые уже немного задела седина. — Я тебя раньше не видел, — говорит он безразличным тоном и впускает в квартиру. Внутри пошарпано и немного накурено, но достаточно чисто, что удивляет. Стоя в этом загаженном подъезде я уже был готов увидеть валяющиеся по полу бутылки и окурки. В тесную прихожую вываливается Ник и глаза его округляются. Смотрит, словно призрака увидел и хватает воздух ртом. Я разуваюсь и подхожу вплотную. — Не смей меня выгонять, — шепчу почти одними губами. Он тяжело вздыхает и кивает на дверь, за которой, по всей видимости, его комната. Внутри мелкий пацаненок, залипающий в мобилу, Ник фыркает тому, чтобы он ушел и, спустя пару-тройку взаимных обвинений, мы остаёмся вдвоём. Понятия не имел, что у него есть брат. Маленькая комната, с двумя кроватями, шкафом и письменным столом, с компьютером выглядит очень опрятно для комнаты двух парней, пусть и бедно на интерьер. Касьянов плюхается на стул и только сейчас замечаю, что за его спиной развешаны альбомные листы с какими-то картинками. Присмотревшись понимаю, что это рисунки: очень искусные, выполненные черным карандашом или каким-то углём. Улица с фонарём, точно что-то не местное, потому что в детально прорисованных мелкими штрихами зданиях угадываются мотивы рококо, у нас такого не встретишь. Рядом просто узоры, будто какая-то лепнина, но тоже реалистичные, кажется, тронешь и почувствуешь холод мрамора. Ниже портреты каких-то парней и девушек, а на столе среди карандашей что-то незаконченное, в чём угадывается то ли волк, то ли собака. Перевожу взгляд на него и вижу нечто, совсем обескураживающее: он мнётся и смущается, теребя в перепачканных грифелем руках какой-то ластик. Загнанно смотрит из-под бровей. — Это всё ты рисуешь? — из сотни вопросов в голове этот зудит сильнее всего. — Какая разница? — вскидывает глаза на меня. — Ты чё припёрся? Постыдить меня хочешь? Так нихуя, не на того напал… — начинает распалятся, но пресекаю поток его слов схватив за шею, подняв и прижав к стене. Вцепляется в руку и хрипит, немного ослабляю и глядя ему точно в серые глаза: — Касьянов, тупая ты потаскуха, я в тебя походу втрескался и хоть ещё одна подобная реплика, будешь выебан в школьном толчке. Женском. В ответ только озадаченно округляет рот, явно не понимая, когда я успел набраться этакой дерзости. А я пользуясь замешательством припадаю к его губам: мягким, тёплым и податливым. Ласкаю, немного прикусываю нижнюю, о чем так давно мечтал и погружаю язык глубже. Не отвечает, висит, как безвольная тряпка, всё так же крепко держа моё предплечье. Не дождавшись ответа, но хоть чуть-чуть удовлетворив так давно свербевшее желание, отрываюсь и смотрю на его лицо. Расслабленное, с закрытыми глазами. — Может, отпустишь? — немного хрипло. — Только, если не начнёшь опять пиздеть, — в ответ только кивает, отпускаю и садится обратно на стул. — Так это ты рисуешь? — Нет, блять, баба Маня с пятой квартиры! — снова огрызается, но напоровшись на мой строгий взгляд, вздыхает и начинает уже нормально. — Да я, кто же ещё. Меня ещё в первом классе маман в художку запихнула. Я её, конечно же, не окончил, отчасти, потому что они с отцом развелись, отчасти, потому что я разъебай. Но вот это всё делать мне нравится. Знаешь, отвлекает, типа дзен ловишь пока карандашом скребешь по бумаге. — А куда ты планируешь поступать? — задаюсь я вопросом, которым давненько нужно было бы задаться, в перерывах между раздалбливанием его дырки. — А хуй знает. В ПТУ, на сварщика, — прыскаю, представив, как он выводит узорные швы. — Чё так плохо? — А куда мне ещё? Батя сказал пойду на сварщика, значит, пойду на сварщика. Мне никто универ оплачивать не будет. — Есть такая штука, как бюджетное отделение, если ты не знал, мой почти-уже-не-отстающий друг. — Я тебе не друг, — резко подбирается. — Ладно, мой не друг. У меня тётя работает в Питерском художественном, часто бывает у нас в гостях, представлю ей тебя как прелестного, молодого и подающего надежды юношу… — Мне не нужны подачки от тебя, понял? — Никаких подачек. Будешь въёбывать, как проклятый оставшиеся полгода, чтобы самостоятельно поступить на бюджет. Уверен, конечно, что моя тётка может найти тебе хуй, который надо отсосать, чтобы приняли без вступительных, но просить её об этом я не буду. Фыркает носом, как недовольная кобыла и отворачивается, опять уставившись в листок и начинает наскребать аккуратные штрихи. Я сажусь на скрипучую кровать и какое-то время любуюсь, его совсем не таким лицом: будто действительно не здесь, словил дзен и отчалил куда-то в Лимб. Любуюсь и совсем забываю, зачем я здесь. — Ты почему на занятиях не появляешься, полудурок? - всплывает наконец-то в мозгу. — Не хочу. — А родителям типа пофиг, что ты дома третий день сидишь? — Ага. Только охаю, откинувшись на кровать. Охаю, от принятия того груза ответственности, который на меня свалился вместе с ним. Я ведь не прощу себя, если этот не поступит и действительно загубит свой, по всей видимости, талант в должности сварщика где-нибудь на заводе. — Ты это, — резко поворачивается, скрипнув половицей. — Чувствуй себя как дома.