Маленькие истории

Мокрые хлопья снега, смешивающиеся с холодными каплями дождя, пронзительно барабанили по окнам. Элизабет смотрела в упрямую пустоту стен, не в силах принять и осознать случившееся. Дабы понять, как же так вышло, она пыталась восстановить последовательность событий в своей голове: восстание виски, отъезд Александра, болезнь Джона — хмурые ряды невеселых фактов в бешеном беге сливались во вращениях мрачной карусели и, казалось, выхода из этого замкнутого круга не было. Она помнила, как металась от письменного стола к постели больного сына. Помнила, как с надеждой вчитывалась в газетные строки, с трепетным страхом ища хоть какие-то известия о муже и восстании в Пенсильвании. Она помнила острую боль, неожиданно пронзившую ее и невольно выбившую крик. Помнила, как всполошились слуги, испугались дети. Помнила, как доктор, спешно пришедший в их дом, отводя взгляд в сторону сообщал о том, что ребенка уже не спасти… Ее малыш, их с Александром будущий ребенок, крохотный человек, который мог бы обладать наглостью своего отца и улыбкой матери… просто не получил права на существование. Просто лишился шанса жить. Сначала были реки слез, крики отчаяния и неверия. Затем, когда голос охрип от рыданий, а слез просто больше не осталось, пришло нестерпимо тяжелое чувство тотальной потери, оседавшее пылинками горя на запекшихся губах. На смену любви и желания жизни пришло равнодушие и отсутствие каких-либо эмоций. Вот уже несколько дней Элайза отказывалась от еды, не разговаривала ни с кем и лишь сидела в спальне, глядя то на сереющий за окнами пейзаж, то на однообразие стен комнаты. Изредка она клала свою бледную ладонь на живот, в котором больше не было тепла, больше не было жизни, и напевала жалобные мелодии колыбельных, несущие в себе оглушительный набат симфонии материнского горя. Это представляло собой поистине пугающую картину. Как только мятеж в Пенсильвании был подавлен, Александр вернулся, однако весть о потере ребенка и состояние жены омрачили радость приезда. — Бетси, милая, — в который раз тщетно пытался достучаться до сознания Элизабет Гамильтон. — Прости, это я виноват, — целуя ее руки говорил он. — Это я заставил тебя волноваться. Элайза же лишь отрицательно качала головой. — Бетси, дорогая, прошу тебя, поговори со мной, посмотри на меня. Я не справлюсь без тебя, слышишь? Пойми, мне тоже тяжело, мне тоже трудно, я тоже ждал этого ребенка. Пожалуйста, не оставляй меня одного. Позволь помочь тебе. Позволь справиться с этим горем вместе. Крепкие стены равнодушия, что были выстроены для защиты от жестокости душевных терзаний, дали трещину. По бледной щеке Элайзы скатилась слеза — первое проявление чувств за эти долгие, казалось, бесконечные дни. — Я люблю тебя. Я рядом. Мы справимся. У нас еще будут дети, — обнимая жену и перебирая ее спутанные волосы, нежно шептал Гамильтон. — Прости, — едва различимо сорвалось с уст Элизабет, пока ее дыхание постепенно попадало в плен судорожных рыданий. — Нет, не извиняйся. Не нужно. — Я хотела, чтобы он мог родиться мог улыбаться, чтобы у него были твои умные глаза и… — слезы, в полной мере захватившие контроль над словами женщины, не позволили ей закончить мысли. Элайза, отчаянно сжимая ткань сюртука Александра, еще пыталась сказать что-то, смешивая шумные вздохи и всхлипывания со своей неутолимой болью, однако… чего-то более менее связного и законченного не выходило. Так прошло еще несколько минут, прежде чем Гамильтон понял, что его слова больше не оказывают должного эффекта. Да и, собственно, что тут скажешь?.. Прижав к жену себе, он просто стал укачивать ее, словно маленького ребенка, вновь зашептав что-то о своей безграничной любви и нежности. Неожиданно надрывное соло рыданий Элайзы было нарушено тихим пением Гамильтона. Слова, казалось, уже забытой колыбельной, так давно услышанной от матери, сейчас появились в воспоминаниях мужчины неизвестно каким образом, но… стоит признать оказали свое действие. Их легкость была словно протестом, словно противовесом тем мелодиям, что в сумасшествии раздавались здесь, пока Элизабет, напевая их, не подпускала абсолютно никого, тем самым обрекая себя на одиночество. «L'était une petite poule grise qu'allait pondre dans l'église Elle pondait un p'tit coco que l'enfant mangeait tout chaud L’était une p’tite poule noire qu'allait pondre dans l'armoire Elle pondait un p'tit coco que l'enfant mangeait tout chaud…» С каждой минутой шумные вздохи становились все тише. Покоившись головой на груди Александра, Элайза чувствовала размеренные удары его любящего сердца, пока ее собственное, трепетное и дрожащее подстраивалось под этот ритм.