Маленькие истории

«… Что с того, что в ней есть сердце, А во мне дыра насквозь? Но сейчас так больно мне Наяву, а не во сне… И верю я всерьез В то, что есть ещё во мне остаток слёз…» Изящные кружева, изысканные оборки, легкая дымка фаты… Элайза смотрела на свое отражение в зеркале и пыталась вообразить, как отреагирует Александр — ее горячо любимый жених, когда увидит ее в подвенечном одеянии. Конечно, мечтать было еще рано. Необходимо дождаться возвращения Гамильтона с войны или хотя бы дождаться того момента, когда континентальную армию распределят на зимние квартиры. Скайлер и до этого дня слышала о существовании мародеров и их жестокости, но то были лишь городские сплетни или истории, которыми охотно делились хозяева соседних поместий. Девушка никогда не думала, что эта беда может коснуться лично ее, однако… примерка свадебного платья оказалась прервана шумным нападением. Все произошло слишком быстро: крики, попытки борьбы и холодное лезвие ножа, пронзившее молодую грудь, в которой билось любящее сердце. Последним, что увидела Элизабет — это испуганный взгляд своих темных глаз и алое пятно, испортившее умелую работу портных. Теперь она — вечная невеста. Невеста, заточенная в небольшом царстве собственной комнаты. Невеста, чей предсмертный ужас навсегда останется запечатленным в серебряном холоде зеркала. Элайза видела слезы родных. Слышала, что обстановка ее комнаты останется неизменной и даже случайно оставленная открытой крышка маленького пианино будет вечно обнажать белоснежные зубы музыкального коня. Последнему факту Скайлер была весьма и весьма рада, ведь если ее пения родные, откровенно говоря, боялись, то к «случайно» сорвавшимся и разбивавшим оглушительную тишину комнаты нотам близкие относились спокойнее. Изначально девушке было трудно поверить в собственную неосязаемость и нематериальность, ведь единственное, что она могла — при особом желании на пару-тройку мгновений отразиться в зеркале и, сама не понимая, почему это возможно, коснуться клавиш некогда дорогого музыкального инструмента. Но вскоре Скайлер привыкла. Шло время. Кровавая война за независимость была окончена, и храбрые воины возвращались домой. Какого же было удивление, какого же было счастье Элизабет, когда на пороге своей комнаты она увидела Александра. Она хватала его за руки, невесомо касалась его плеч, волос. Она шептала ему слова любви, но… тщетно. Он не видел, он не слышал, он не чувствовал ее. Гамильтон казался грустным и словно источающим чувство вины. Он в задумчивости ходил по комнате, пока Элайза, отчаянно надеясь на случайно брошенный взгляд, дарила свою нежную, свою грустную, свою обреченную улыбку в зеркале. Но что это? Что он говорит? Он просит прощения? Что? Свадьба? Невеста? Другая возлюбленная? Нет. Нет! Не может быть! Мертвое сердце разбилось, когда Скайлер увидела с какой любовью Александр говорил об этой девушке. Горьким протестом, , скорбной симфонией, оглушительным набатом по комнате бесчисленное множество раз пронеслось изящное си бемоль. Он должен понять, должен догадаться! Ведь «си» — это она. Она. Трепетная, безнадежно обреченная, любящая, далекая как небеса. Однако… Гамильтон лишь спешно поднялся со своего места, покидая комнату. Она пыталась догнать его, покрывая нежными поцелуями ветра его волосы, лицо, губы. Она пыталась напомнить о себе пением птиц, что с надрывом кричали о ее любви. Безуспешно. Он ушел. Ушел навсегда. Ах, как бы ей хотелось стать цветком в его петлице! Элизабет понимала, что вокруг нее продолжается жизнь. Понимала, что всем нужно двигаться вперед, минуя прошлое и уверенно направляясь к будущему. Понимала, но не могла принять. Конечно! Его возлюбленная — живая кукла. Ее сердце бьется, а в груди не зияет рана. Ее руки и губы теплы, но никогда пламя ее любви не сравнится с пламенем, горящим в душе Элайзы. Она злилась, отчаянно барабаня по клавишам пианино. Приходила в отчаяние, рыдая и затягивая пронзительные песни. Все это крайне пугало ее семью и гостей поместья. Девушка лишь грустно усмехнулась, увидев священника. Они надеются прогнать ее? Что ж, она бы и сама рада убраться, но это не являлось возможным. Тогда утомленные соседством призрака родные решились на переезд. Элизабет осталась одна. Совсем одна. Одна наедине со своими мыслями, своей тоской и своей не излитой любовью. Тропинка в поместье Скайлеров заросла высокой травой, стены покрылись мхом, а сам дом покосился и осел от жестокости и быстротечности времени. Все было тихо и спокойно. И только печальное пение призрака, навеки запертого, навеки одинокого и навеки обреченного своей безнадежностью пугало случайно заблудших прохожих. Молодым девушкам строго настрого запрещали посещать это жуткое, но манящее своей таинственностью место. Элайза не знала, как выглядела невеста Александра, именно поэтому отнимала счастье у каждой, что подходила к изящному зеркалу в ее комнате. Отнимала, затягивая в темный омут своих глаз. Отнимала, питаясь ужасом, отразившемся на лицах юных чаровниц. Много веков, шурша шлейфом своего платья, закрывая кровавую рану на груди, безуспешно пытаясь откинуть фату, она, всеми забытая и покинутая, бродит по темным коридорам родного поместья, ставшего ей тюрьмой. Очередной день, неизбежно похожий на все остальные, предыдущие дни. Очередной день, неизбежно похожий на предстоящую ей вечность. Она вновь тоскует, вновь изнывает от невозможности выразить свою любовь. Она вновь ловит себя на мысли о том, что с радостью бы умерла, вот только… она уже мертва. Она вновь подходит к зеркалу… Изящные кружева, изысканные оборки, легкая дымка фаты… Элайза смотрит на свое отражение в зеркале и пыталась вообразить, как отреагировал бы Александр — ее горячо любимый жених, если бы увидел ее в подвенечном одеянии.