Маленькие истории

— Просто останься в живых, — беззвучно, одними губами, словно молитву, словно мантру твердила она, комкая тонкими дрожащими пальцами окровавленные бинты и не слыша громкого крика доктора, который требовательно призывал обратить внимание на других раненых. Если бы еще пару лет назад Элизабет сказали, что все это будет происходить с ней… она бы ни за что не поверила. Решение отправиться на курсы сестер милосердия пришло совершенно неожиданно. Элайза никогда не отличалась храбростью и любовью к медицине. Быть может, это был акт протеста? Скорее всего. Лиззи, беззащитная и беспомощная Лиззи, которую стремился оберегать, казалось, каждый член многочисленного семейства Скайлеров. Любая ее попытка сделать что-то серьезное, не совсем простое заканчивалась тем, что кто-нибудь непременно приходил на помощь, хотя, откровенно говоря, этого вовсе и не требовалось. Наверное, именно поэтому два года назад она приняла едва ли не первое в своей жизни самостоятельное решение, намереваясь принести хоть сколько-нибудь пользы этому миру. Все борются против фашизма. Все борются против захватчиков. Все увлечены единой идеей, единым порывом, единым желанием, единым стремлением. Ужели сейчас она должна остаться в стороне, только лишь потому, что семья считает ее хрупким тепличным цветком? Ну уж нет, она терпела слишком долго. Она хочет самостоятельности, самостоятельно принятых решений… Мать задыхалась от рыданий, отец обещал проклясть, а сестры, немея не то от презрения, не то от страха за ее жизнь, хранили молчание… Да-да, едва ли вы увидите в этой истории пафос героизма, мечту о помощи всем людям. Нет. Этого не будет. Оставим возвышенную поэтичность и лиричность певцам любви и обожателям природы. Обратимся к реальности, скупой прозе жизни. Да, Элизабет стала сестрой милосердия скорее не из-за отваги и безупречности души, а из-за юношеского максимализма, изрядно подзадержавшегося в ее хорошенькой головке, ведь девушке уже давно минул второй десяток. Курсы были пройдены с переменным успехом. Официально став тем, кто теперь располагал навыками спасения людских жизней, по большей части Элайза зевала и скучала. Вечерами нестрелянные «вояки» разбрасывались речами, насквозь пропитаннымм патриотизмом. Правда, пока все оставалось не совсем ясным: было ли то искренними суждениями, идущими от самого сердца, или же лишь простой бравадой, направленной на покорение дамских сердец. Однако, справедливости ради стоит отметить, что, даже если словоохотливые солдатики говорили лишь для того, чтобы завоевать расположение, то… да, им это удавалось. Сердце Элизабет выбрало самого крикливого и неугомонного. Они были ровесниками, однако, несмотря на свою молодость, Гамильтон уже дослужился до полковника. Наверняка его говорливость и пылкость речей раздражала многих, но, как говорится, любовь не выбирает, она берёт и берёт… Зачастую Скайлер не понимала, да и, по правде сказать, не пыталась понять, о чем говорит Александр. Она лишь мерно кивала, пронзительно глядя на недосягаемую полосу горизонта. Этот взгляд и философско-блаженный прищур дарил всему ее лицу загадочность, а Гамильтону — ощущение того, что он услышан и понят. Ей все равно не угнаться за его мыслями. Этот человек говорит так много, что едва ли кто-то способен на подобное. Ей достаточно выхватывать из этого нескончаемого потока слов что-то о любви и преданности. Этого достаточно. Достаточно для чего? Для потехи тщеславия и женского самолюбия? Для признания взаимности глубокого чувства? К черту. К черту философские размышления. Торопливые взгляды, небрежные касания, тайные ночные встречи… Быть может, это чувство было порождено одной лишь праздной скукой резервного существования? Кто знает. Время будто остановилось. Где-то погибали люди, гудели моторы самолетов, гремели взрывы… Но все это казалось таким далеким. Точно из другой реальности. Реальности, в которой не было этого ленивого и практически бесцельного существования. Такое положение дел вполне устраивало молодых солдат. Единственное, что доставляло им беспокойство — отсутствие мяса в их рационе. Командование отшучивалось: мясо будет только перед главным боем, перед первым выходом… Шутка уже не казалась смешной, когда первая неделя июня сорок четвертого ворвалась в жизнь ароматом сочной отбивной, которая вставала в горле комом и черствела под испуганными взглядами тех, кто отчаянно желал бы вернуть на свою тарелку пресные овощи. Только бы остаться в живых. «Нептун» — какое подходящее название для операции, если учесть тот факт, что из-за стены дождя было трудно разглядеть то, что находится на нескольких метрах впереди. Что ж, командование решило, что подобная наглость не будет ожидаема врагом. Капризы погоды, и кто решится осуществлять подобные планы? Элизабет не успела увидеться с Александром до того, как этот страшный хоровод войны затянул молодого человека в свой безумный и бессмысленный танец. Все были в крайнем волнении. Даже воинственный Лафайет — прозванный Маркизом — был насколько напуган предстоящей высадкой в Нормандии, а ведь это начало освобождения его родины… Элизабет не успела, но сегодня встреча была просто необходима. Элайза должна была сказать, должна была успеть сообщить, однако… Время шло. Оставалось дождаться прибытия раненых… Их должно быть много. Много. Учитывая масштабы операции, очень много. В этом нет сомнений. Взрывы гремели далеко, но от их отголоска хотелось зарыться в землю, добраться до ее, казалось, спасительных недр. Сердце качало кровь со стремительной скоростью. Ей было не совсем ясно, чем вызван страх. Не то она боялась за Гамильтона, не то сказывался тот факт, что инстинкт самосохранения теперь буйствовал в ней в двойном размере. Стоны, слезы, крики, кровь… Сколько их умерло? Сколько их искалечено? Элизабет уже не считала, сколько лиц, искаженных страданием, она сегодня увидела. Элизабет уже не считала, сколько пар глаз молили ее о помощи.Не считала, пока не наткнулась на такое, казалось, родное свечение и пронзительную выразительность умного взгляда. — Алекс, — не то сокрушенно, не то удивленно шепнула она. Все как во сне. Она не помнит, как ассистировала хирургу, не помнит как накладывала повязки. Не помнит. Он никогда не верил религии, беззлобно смеялся над проявлением излишних чувств к Господу. Элайза же не сомневалась в существовании Бога. Пусть Гамильтон злится на нее, пусть негодует, но… Торопливо сняв со своей шеи изящную цепочку с незамысловатым крестиком, Скайлер осторожно вложила распятие в руку того, на спасение которого она столь отчаянно надеялась. — Тебе нельзя умирать, глупый. Хочешь, я стану слушать все то непонятное и скучное, что ты, не переставая, говоришь? — торопливо спрашивала она, посреди суматохи и отчаянных призывов к помощи. Ей было все равно на то, что происходило вокруг. Она неожиданно осознала самое главное. Война, высадка в Нормандии — это не ее жизнь, это не то, для чего она пришла в мир. Все это было лишь частью плана, частью гораздо большей, гораздо более важной задумки. Сестра милосердия — это не ее роль. Это не цель. Это только средство. Война, смерти — это не главное. Главное — продолжение жизни, ее трепетные и хрупкие ростки, пробивающиеся сквозь гарь и пронзительно-серый блеск пепла. — Тебе нельзя умирать, глупый. И он, и я ждем тебя, — положив руку на живот с едва различимой улыбкой добавила Элайза, не зная, удастся ли достучаться до глубин изнеможденного подсознания. — Просто останься в живых.