Святой отец

В контекст изящной лепнины с позолотой по периметру помещения и рисунков херувимов, покрывавших стены, пол и потолок, струек ароматного дыма и робкого мерцающего пламени тонких восковых свечей идеально бы вписывались мерные звуки молебена или утренних молитв, но Цингэ не любил молебены и уж тем более молитвы, особенно утренние, поэтому ограничился только зажженными свечами. Утро пробивалось в пространство церкви первыми лучами солнца сквозь стекло причудливого витража и свежим запахом росы. Мужчина затянулся сигаретой и выдохнул новую порцию сладковатого дыма, лениво заменяя сочный запах свежевыпавшей влаги на приторный аромат коньяка и ладана. Верующие, что приходили почтить своего Бога, чувствовали себя здесь неуютно, и Цингэ их мог понять – атмосфера в церкви отнюдь не спокойная. А чего хотели эти люди? Бог есть, чтобы его бояться, даже если он есть любовь. Еще одна струйка дыма вырвалась из плена мягких губ. Снаружи послышался шум, как бывало всегда с наступлением утра: людской народ просыпался и суматошно спешил по своим делам, будто их торопливость принесет им пользу, сможет уберечь от несчастья или чего-то в этом роде. В дверь церкви ударили. Полулежа на ступенях алтаря, Лю Цингэ подумал, что так обычно не стучат, и понадеялся, что это очередной голубь ударился о крышу. Голуби почему-то очень любили церкви, а церкви, в свою очередь, кипятком ссали по голубям. Будь это самый грязный ощипанный голубь, самый невежественный из всех, который обожрется хлебных крошек и засрет все балки у потолка, каждый порядочный священник обязан изловить этого гада и, торжественно подняв его над собой, во всю мощь легких провозгласить, что эта вот ощипанная дрянь – птица мира. Вы вообще видели голубей? Жирные, наглые, ленивые, причем тупые настолько, что даже обучить их можно, как маленьких беспризорных пацанов и баб любого сорта. Лю Цингэ голубей видел, знал, и поэтому общаться с ними категорически отказывался. Следовательно, если голубь от его церкви не летел нахер, на хер отправлял его Цингэ. Сонные мечты прервал настойчивый стук в дверь. Мужчина тоскливо выдохнул серое пятно сладковатого дыма и нехотя поднялся с насиженных ступеней. Долг и вежливость пересилили настойчивое желание с ноги распахнуть двери церкви, чтобы уебать непрошенного гостя. Бог любил своих детей (хотя и настойчиво пытался их убить уже несколько тысячелетий), а вот Лю Цингэ их терпеть не мог, особенно когда недалекий умишко этих самых детей тащил их прямо в его церковь. Створка двери приоткрылась, впуская в разбавленный потусторонним пламенем свечей мрак свет восходящего солнца. С обратной створки к мужчине стек синюшний мужик с распухшим лицом. Он изо всех сил напрягал зрение и щурил глаза, но (само собой разумеющееся) ничего не видел из-под заплывших век. Мужик шмыгнул носом и сказал, при этом едва не снеся священника потоком похмельного дурмана, от которого Лю Цингэ чуть не блеванул прямо на шатающегося в дверях мужика: – А ээээээто ли… ик, храм Божий? Очень хотелось ответить что-то в духе «Ты обознался, это бордель. Иди отсюда, пьяных не обслуживаем», но божья длань в этот раз точно прихлопнет зарвавшегося Цингэ. – Допустим, он. Что дальше? – О! – выдал пьянчуга многозначительное междометие и потек прямо на священника. Вспомнилось вдруг время чумы и вся соответствующую вонь. Лю Цингэ поспешно отошел с порога, делая вид, что пропускает прихожанина, на самом деле банально сваливая с пути бухого в зюзю мужика, который не против облизать чистый, незатоптанный бренными подошвами детей Божиих пол. Это самое дите, кстати, на этот пол все-таки шмякнулось и удивленно что-то провыло. Лю Цингэ встал поодаль и наблюдал за нихрена не милой сценой, как обосравшийся, измазанный в говне, блевотине и грязи человек напрягает силы, чтобы безуспешно встать хотя бы на четвереньки, и в итоге все равно упорно ползет вперед. Вот чего людям хватало всегда, так это упорства. Лю Цингэ был уверен, что все люди крайне упорны, это их характерная черта. Однажды одна девушка, мнущаяся у икон, смущенно просила Бога дать ей сил охмурить своего возлюбленного, который, как понял священник, не интересовался ею. Положа руку на сердце, Цингэ бы тоже не интересовался такой уродиной, наплевав на современное движение самоуверенных бабищ, которые принуждали всех себя любить, говорить на их искаженном языке и проталкивать в массы «любовь к своему (но только женскому) телу», что означало не только принятие своих недостатков, но и прославление их. Поэтому эта жирная корова ничуть не стеснялась своего тела и искренне не понимала, почему здравомыслящий парень избегает ее как чумной. Такие люди, как эта девушка, обыкновенно в церковь не ходят. Отчаялась, наверное. Развалившийся на пороге боров застонал, обессилено упав мордой вниз. Набравшись храбрости и загнав отвращение с брезгливостью в дальний угол сознания, Лю Цингэ подошел ближе к мужчине и аккуратно присел на корточки, готовый сигануть к алтарю в случае чего. – Что с тобой? – не придумал Лю ничего лучше. Мужик поднял на него свои маленькие блестевшие глазки и что-то довольно промямлил. Лю Цингэ по своему опыту знал, что люди в большинстве своем любят попиздеть о своих несчастьях. «Это не я ленивый и унылый хер, это все судьба» – примерно так можно было пересказать почти все их страдания. – А что со мной? – донеслось из-под грузного тела невнятное бормотание. – Ну тип, – Цингэ аккуратно подбирал слова, что не ругнуться, не матернуться, не открыть проход в Ад и просто чтобы не кастануть случайно заклятие, – тебе не хорошо. – Мне нехорошо? – пьяница даже поднял свою тупую красную морду с обвисшими щеками, кроличьими глазами, глядя прямо в красивое лицо священника. Затем последовала абсолютно уверенная фраза: – Мне пре… ик, красно. Ну да, ну да, и чем только Лю Цингэ думал, заводя с пьяным разговор. Он поднялся и отошел к окошку, поворачивая крючки затворов и распахивая витражные стекла. Свежий воздух вместе с солнечными лучами лизнул провонявшее церковным дымом и перегаром помещение. – Слыш, – промямлил пьяница. Цингэ не реагировал и глубоко вдыхал прохладный влажный воздух, еще не нагревшийся после минувшей ночи. Ему, конечно, не обязательно дышать, только вот настойчивая вонь перегара, казалось, проникла во все его естество, забилась в нос, рот, глаза и уши, пропитала одежду и волосы, покрыла кожу мерзкой пленкой. Захотелось впервые за всю невероятно долгую жизнь искупаться в росе. Заодно было бы неплохо переродиться, хоть это и не по его вере, но что может быть лучше в его положении как начать жизнь с чистого листа? Да бля, много чего – сдохнуть, например. – Ну слыш, – мужик пополз к Цингэ. Тот заметно вздрогнул и дернулся, резко оборачиваясь к мужику. Он срочно закрыл глаза, чтобы… прихожанин… (это слово даже в мыслях далось Лю Цингэ через силу) не заметил жажды убийства в черных очах. С окна тянуло великолепной свежестью, какую оставляет совсем не роса, а нечто более сильное, невероятно редкое, божественное в людях. – Так вот, – запах перегара снова бил в лицо, – а я не понял, ты че, не русский штоле? Спустя четверть часа первых выползших на чистые парковые дорожки людей пугал жирный боров, вырвавшийся из «проклятой церкви» с оглушительным воплем. Он настойчиво вопил, будто умолял о помощи прохожих, но испуганные люди только шарахались от пропитанного перегаром кабана под аккомпанемент злого смеха священника.

***

К полудню двери церкви вновь отворились, неохотно пропуская в дом Божий человека в непривычной для этих мест форме. Скрытый легким полумраком и сладковатым облаком курильного дыма, Цингэ неотрывно следил за вошедшим мужчиной сквозь полуприкрытые глаза. Дело было не в непривычных для этой местности длинных мужских волосах, не в бесстыдно сильном теле, даже не в форме, которую Лю Цингэ знал и на значение которой плевал с высокой колокольни. Например, колокольни вот этой вот пародии на храмовый комплекс из церкви, садика и башни со смешным бубенцом. Дело было в ощущении, которое мужчина принес. Лю Цингэ закусил губу, не дыша, позволяя горьковатому ладану оставлять терпкое послевкусие на языке, не двигаясь, скрывая себя в возлюбленном мраке. Перед входом гость перекрестился. Далее мужчина остановился перед огромной фреской с изображением Марии с младенцем. Занес руку, но так ничего и не совершив, опустил конечность. Он бродил по немногочисленным залам церкви, не скрытый от многочисленных глаз стен, останавливался перед иконами, шептал имя Господне и молитвы. Это были точно они, верные, на латыни – у Цингэ свело челюсти от противной правильности чужого произношения. Перед каждой иконой мужчина поднимал руку, складывая пальцы, но запястье замирало на уровне груди, а красивое азиатское лицо слегка искажалось озадаченностью. Мужчина прошел к алтарю, растерянно оглядывая все еще распахнутые витражные створки окон и как бы прощупывая гнетущую темную атмосферу. Следуя привычке, правая рука вновь дернулась начертать крест, но замерла. Мужчина смущенно потупил взгляд. – Что же ты не крестишься, раб Божий? – спросил Лю Цингэ со своего места, выдыхая задержавшийся в легких дымный воздух. Удивительно притягательные глаза распахнулись, и застигнутый врасплох мужчина терял драгоценные секунды, которыми его оппонент все равно не собирался пользоваться. Затянутый в форму экзорцист не тянул на новичка – пышущая энергия слишком мощная, а веру, кажется, можно потрогать, только руку протяни. Его темные глаза замерли на прикрытом мраком полулежащем у алтаря священнике, чье лицо хоть и утопало в тени, но все еще являло блестящие безумным светом глаза и жестокий оскал. Первые секунды гость даже не дышал. – Христиане под защитой Господа, им ни к чему давать свой крест иным силам, – ответил мужчина. – Но миряне могут ошибаться, и Бог простит их за незнание. Воины Бога не должны совершать ошибок даже по незнанию. – Лю Цингэ закусил выползшую на губы улыбку. – Войны Бога – это ангелы, а ты – всего лишь раб. Или я ошибаюсь? – Под потолком уже собрался дымовой клубок, вяло рассасывающийся безветренной погодой. Экзорцист все еще стоял перед Цингэ, и последний был уверен, что этот человечек, пусть и выглядит еще зеленым юнцом, уже многое успел отхватить. Именно его чарующий запах, его энергию уловил в распахнутом окне Лю Цингэ, ловя носом и губами принесенную экзорцистом свежесть. – Для вас, святой отец, я буду ангелом, – дерзко ответил мужчина. Священник замер, проматывая в мыслях услышанную фразу раз за разом. Его красивое лицо уродливо прорезала жестокая ухмылка. – Как тебя зовут, наглец? – Ло Бинхэ, – ответил экзорцист, не сводя напряженного взгляда со священника. Цингэ задрал подол рясы до бедра и достал из кармана штанов портсигар. Священник прикурил от свечи извлеченную сигарету и пару раз задумчиво повторил в мыслях озвученное имя. – Ло Бинхэ… – пробормотал он. – Не ты ли воспитывался у Шэнь Цинцю? – осторожно спросил мужчина, поглядывая на экзорциста из-под ресниц. Тот в ответ на его реплику весь сразу подобрался; Цингэ бы даже сказал, что его перекосило от одного имени. – Именно так, – наконец сказал Ло Бинхэ. Цингэ сразу расплылся в ехидной улыбке. – Так и знал, что Шэнь дерьмовый учитель. Каким же сентиментальным ублюдком надо быть, чтобы взять на воспитание человека, а затем допустить, чтобы он стал экзорцистом. Выпуская колечки дыма, Цингэ с удовольствием наблюдал, как Ло Бинхэ сжимает кулаки, что костяшки пальцев его белеют, а спрятанный под плащом меч едва слышно звенит в желании порезать дерзкого демона. Как любой порядочный экзорцист, Ло Бинхэ уже давно должен был опечатать церковь бесполезными талисманами, затем обмотать ими самого Цингэ и, не дожидаясь, пока талисманы сгорят (а вообще-то они сгорят сразу же после активации), начертать мелом круг, загогулины изгнания и, собственно, изгнать демона обратно в Ад. Но Ло Бинхэ стоял у алтаря перед Цингэ, а Цингэ лениво затягивался сигаретой и пускал дымовые колечки. – Вы не назвали своего имени, – подал голос экзорцист. – А ты и не спрашивал, – равнодушно ответил священник. Бинхэ шумно втянул в себя прокуренный воздух с нотками ладана, коньяка и чужого перегара. Молчал. Цингэ тоже молчал, его же не спросили, да и сигарета дотлевала. – Как ваше имя? Голос у Бинхэ раздраженный. Ну а чего он ожидал? Что демон, едва завидев такого всего из себя сильного, красивого и ахуенного экзорциста, у которого еще молоко на губах не обсохло и которому удавалось выживать среди демонов только благодаря невероятной удаче и тупой привязанности Шэнь Цинцю, мгновенно падет ниц и выдаст свое настоящее имя? Обычные демоны не раскрывали своих имен даже под пытками. Хотя бы потому что никакие пытки не сравнимы с болью от унижения и уничтожения при помощи настоящего имени. Но Цингэ не обычный демон, да и надо еще поискать такого человека, который имел бы столько силы, чтобы банально призвать его. – Лю Цингэ. – Генерал воздушных войск? – выдохнул Ло Бинхэ пораженно. – Да, привет. – Цингэ докурил сигарету до фильтра, а затем освободил окурок из плена губ, приковав чужой взгляд к своему рту, и бросил на горящий жертвенник к другим окуркам. Бычки томительно горели, подпитывая пламя и неясное удовлетворение внутри Цингэ . – Ну что, устроим бой, и я тебя сожру после победы, или ты с миром уйдешь? Сделку даже не проси, этим занимается твой Цинцю. Он Мастер фамильяров, хотя после провала с тобой я уже сомневаюсь в его мастерстве. – Отец Лю, – очаровательно мягко улыбнулся экзорцист. Так мягко и сладко, что у Цингэ заныли зубы и что-то внутри, то ли в мозгу, то ли в сердце. А он уже раскатал губу, понадеявшись, что уж этому-то парнишке не придет в голову никакая дрянь. – Согласно кодексу экзорцистов, я должен немедленно изгнать вас в Ад, если не получится уничтожить. Но я всего лишь рядовой экзорцист, мои руки – не члены Господа, и мысли мои – не его помыслы, – хитрый взгляд скользнул по Лю Цингэ на алтаре. Демон обратился во внимание. – Я освобожу вас, если вы поможете мне. Информация, изреченная сим дерзким юношей, недолго доходила до мозга священника, но мужчина искренне не понимал, шутит сопляк или на серьезных щах предлагает союз. Острый обсидиановый взгляд метнулся по лицу невозмутимого Ло Бинхэ, не найдя на нем ни следа глупой веселости. Тишину полуденной церкви разрезал ледяной хохот. – Пацан, – скалил зубы в смехе Цингэ, – ты еще не понял, что мне все до пизды. – Он поднялся с алтаря, черной тенью возвышаясь над экзорцистом. – Какая нахуй сделка? О чем?! Освободить меня! – морозный смех выбрасывал иглы страха, терзая уколами таки севших на балки и оконные ставни засранцев голубей и побелевшего Ло Бинхэ. Собравшись и положив широкую ладонь на рукоять меча, он нашел в себе силы говорить уверенно с высшим демоном: – Весь мир, и демонов, и людей, знает: генерал воздушных войск Лю Цингэ снискал ярость Божью, за что Господь заковал его в цепи и бросил среди людей, вынужденного до Страшного Суда служить Господу. Но я экзорцист, рука Господа, и я могу освободить вас от оков, если вы согласитесь на мои условия. – Сопляк, – страшный рык прокатился по сводам церкви. – Мне нет нужды служить такому молокососу, как ты. На тебе еще не засохли следы траха твоих родителей, а ты уже рвешься оказывать мне услугу! Я испепелю тебя раньше, чем ты приблизишься ко мне! Объятый угрожающей аурой, Лю Цингэ вырвался из клубов дыма. Глаза светились потусторонним светом в унисон алым свечам, лицо исказилось, а из глотки рвались подавляемый рык и ярость. Ло Бинхэ вложил всю свою силу в ладони и сложил пальцы в печать, в последний момент закрываясь от атаки. Слабый удар Цингэ отбросил экзорциста к выходу. Прекрасное лицо прочерчивала такая безумная злоба, что, казалось, она отражалось в каждом лике на стенах и столбах церкви. Ло Бинхэ нырнул за колонну, оттуда разбрасывая мелованные талисманы. Он двигался уверенно и мягко, быстро и спокойно, грациозно, но слишком слабо, не тот уровень. Самоуверенный ребенок, и он не ровня Лю Цингэ. Эта мысль отрезвила уязвленного страшным оскорблением демона, и тот постепенно успокаивался. Да что ему эти талисманы и этот ребенок? Сейчас он его быстренько убьет… Его грудь лизнул незримый огонь – пропитанный святой водой талисман с какой-то втертой в него хренью был прижат широкой мужской рукой прямо туда, где должно быть сердце. Лю Цингэ не грозила смерть от такого пустяка, да и не так просто коснуться его нутра, но очередная дерзкая выходка вновь пошатнула и так никакущее самообладание, и демон потерял личину. Когтистая длань отшвырнула прильнувшего к нему экзорциста, и тот с оглушительным звоном впечатался в массивные кедровые двери. – Отец Лю, вы даже не выслушали мое желание! – крикнул Ло Бинхэ у самого выхода. Из его носа хлестала кровь, а этот идиот восхищенно пялился на горящего жаждой убийства священника, на то, как напрягается и трещит ряса под рвущими плоть крыльями, как когти царапают пол, а безумные алые очи испепеляют наглеца. – Почему бы вам не переспать со мной? Лю Цингэ рванул к мальчишке, а к последнему наконец вернулся разум. Движимый первобытным страхом, Ло Бинхэ вывалился из церкви и кубарем скатился вниз по мраморным ступеням. С пыльной и, слава Богу, пустой дорожки он заворожено взирал на замершего в проходе демона. Вокруг белой шеи натянулся железный ошейник, а позади отдалено звенели массивные цепи.