Святой отец

Дым причудливо вился, тревожимый ветром из распахнутого окна, поднимался под потолок и растворялся там в серой массе. Дым мягко вылетал из открытого рта, облизывал подернутые едва заметной желтизной зубы, целовал сухие губы, тоскливо улетал в темную ночную высь. Священник настойчиво делал вид, что не замечает настырного прихожанина, и продолжал возлагать на массивных мраморных ступенях алтаря, поддерживаемый отвратительной опорой. Лю Цингэ выглядел расслабленным, но его напряженная, бешеная сила билась о стены, ревела и клокотала, что сидящий у его ног экзорцист ясно чувствовал ее недовольные толчки. Массивные железные цепи тянулись из темных уголков церкви к своему сердцу – священнику, – оплетали его, обманчиво бережно удерживая на месте. Лю Цингэ был распятой птицей, прикованной к причудливому, злому алтарю с Божьим подношением. Неровный свет алых свечей колыхался от ветра и бушующей энергии. Иногда демон не сдерживал порывы, и одна из свечей затухала, и тогда экзорцист, смиренно преклонивший колени в его ногах у ступеней алтаря, поднимался и зажигал новое пламя на месте старого, обратившегося в дым. Ло Бинхэ вернулся к алтарю, вновь нежным лепестком опадая к ногам демона. В некоторых местах цепи проржавели, где-то истончились, где-то виднелись глубокие царапины, точно шрамы на идеальном ангельском теле. Экзорцист пожирал восхищенным взглядом каждую черточку иллюзорно безмятежного лица, островки не скрытого жадными цепями тела, массивные оковы. Правая рука, до сих пор черная, обожженная, с длинными когтями, напоминающая человеческую лишь отдаленно, оказалась заведена над головой демона так сильно, что выворачивала ему плечо. Черная длань казалось расслабленной, но чувствительные цепи все еще туго натягивались, в три ленты удерживая изящное запястье. Рот уродливо тянулся от левого уха к правому, распахивая невероятную страшную пасть, усеянную частоколом зубов, в которых испуганно затерялась испускающая дым дотлевающая сигаретка. Когда она закончилась, Ло Бинхэ зажег новую и подал демону, в сладком волнении склоняясь к обезображенному лицу и приближая пальцы к демону столь осторожно, будто тот мог откусить ему руку. Мог вообще-то. Но вместо этого Цингэ взмахнул гладким хвостом, совсем недавно выскользнувшим из ослабших оков, и отбросил от себя экзорциста. Мужчина впечатался в колонну, оставив легкие трещины на старой краске. Раздавшийся звон цепей породил бешеный болезненный рык, и черные оковы рванули к священнику, пригвождая его хвост железобетонной тяжестью к полу, заново оплетая ноги. – Святой отец, пощадите свое тело, – с сожалением выдохнул Бинхэ. Боль от ударов рассыпалась по телу многочисленными хаотичными страстными поцелуями, доставляя мазохистическое удовольствие при движении – эти раны ему нанес сам генерал воздушных войск. Ло Бинхэ вновь оказался у алтаря, преклоняя колени перед распятым демоном, который, страдая от унижения заточения и боли, продолжал держать на лице осколки равнодушной маски и обсасывать окурок. Все тело экзорциста дрожало накануне, каждой клеточкой чувствительного организма ощущая яростные всплески демонической энергии. На появление воинственного раба Божьего священник взбесился сильнее, и его очеловеченный облик размазался в порыве преображения. Лю Цингэ швырял Бинхэ по стенам церкви, оставляя на духотворных витражах широкие мазки крови. Демон избивал и силился выбросить назойливую тварь из своей обители, не обращая внимания на собственный обожженный бок и вывихнутое левое запястье, которым сейчас священник неловко придерживал сигаретный огарок, практически полностью обратившийся в пепел. Лю Цингэ просто разорвал бы экзорциста, если бы вездесущая длань Господа не вырвала Цингэ из пыла ярости, а оковы Божьи не скрутили ревущего демона. Следы собственной крови поблескивали в свете свечей и источали сладковатый тошнотворный запах. Сигареты и огонь из чужих рук Цингэ не принимал и держал никотиновую палочку искалеченной кистью. – Да простит меня Господь за страсть мою и рвение мое, да сложат ангелы мечи и да уберегут на Страшном суде крылами своими раба Божьего, аминь. – Алюминь, – ядовито плюнул священник. Бинхэ на коленях подполз к демону, грациозно и мягко, аккуратно, чтобы не поднять новую мощную волную злобы – пока Лю Цингэ фонил ровной, но ощутимой враждой. Мужчина остановился у его ног, прижимаясь щекой к согнутому колену. Мышцы голени и бедра заметно напряглись; цепи натянулись, и с позволения Божьего конечность так и не приложила наглого экзорциста по зубам. Мягкие горячие губы коснулись кожи под коленом через ткань брюк. Мышцы под ней каменные, напряженные, а сама сила демоническая, пронизывающая каждый клочок церкви, замерла в ожидании. Лю Цингэ обездвижен, и Бог не на его стороне. Лю Цингэ сжимал зубы в сдерживаемой ярости, что жидким огнем клокотала во всем его теле, столь отвратительно очеловеченном. Вспышки поцелуев ощущались болезненно, будто его ноги клеймили, обмывая святой водой. Теплая широкая ладонь обняла его бедро, легким весом приближая несчастного демона прямо к крепкому телу экзорциста. Кожа трещала в преображении, рот жестко очерчивался резкими линиями, зубы ныли в желании растерзать, разорвать нежное человеческое тело. Черные волосы мягким ручьем скользили по мрачной ткани рясы, пока Ло Бинхэ, прижимаясь лбом к чужой недвижимой груди, дышал жарко и пытался тщетно уловить биение давно замолкшего сердца. Движение рук по ногам прекратилось. – Святой Отец, я согрешил, – взгляд Бинхэ лукавыми звездами блестел из-под пушистых ресниц. Цингэ злобно-равнодушно отозвался: – Бог простит тебя, сын мой, а мое прощение тебе не всралось. Я отпускаю твои грехи, да сбережет Бог твои помыслы. Ло Бинхэ отстранился. Цингэ прикрыл глаза в блаженстве, по крупицам, точно мелкий песок из разбившихся часов, возвращая себе самообладание и шаткий покой. Его обволакивало томительное тепло, давно позабытое ощущение, и хотя пушистые пряди чужих волос все еще лежали на нем обжигающими змеями, Цингэ расслаблялся, обманутый бездействием мужчины. Уродливый провал рта с треском зарастал, кожа разглаживалась, возвращая демону его истинный прекрасный облик, рога болезненно зудели, не желая возвращаться под кожу, которая горела, неожиданно лишив генерала чувствительности. Гладкие волосы чернилами растеклись по бледным мраморным ступеням. Кровожадный оскал сменило холодное, напряженное безразличие, и демонический генерал медленно преобразился в человека, теряя таявшую безобразность наказания. Фон его яростной энергии стихал, и в подтверждение устанавливающегося спокойствия цепи ослабевали, бережно опуская мужчину на холодный мрамор. Ло Бинхэ придержал его тело, резко показавшееся таким хрупким и беззащитным, что пробудило в экзорцисте иррациональную нежность. Простит ли Господь ему его грех, если Бинхэ поддастся соблазну прямо сейчас… Губы у генерала оказались сухими и мягкими, холодными. От его каменной кожи тянуло жестоким презрительным льдом, пока кожа Бинхэ раскалилась от невыраженных чувств и волнения. Теплый язык слегка коснулся треснувшей тонкой кожи, когда демон распахнул глаза. – Проваливай, мальчишка! – Тело Лю Цингэ даже в человеческом облике хранило недюжинную силу, и от мощного удара Бинхэ снова отлетел ко входу, больно врезаясь в изящные кедровые двери. Широкий крест лег в руку, но священник уже рванул к мужчине. Цингэ спустил мальчишку по лестнице, наподдав пинков для скорости.

***

Демоны, чем бы они не промышляли – сексом или войной, – оставляют особый след искушения, пропитанный первородным грехом, и даже праведник почувствует потребность отвернуться от Бога и предаться низменным желаниям. Другое дело, что с этими желаниями необходимо бороться. В этом и помогает церковь – только в ней можно почувствовать дыхание Бога, Его покровительство, только в Его доме можно надеяться на защиту. Лю Цингэ был прекрасным ангелом, которого Богу пришлось дважды пнуть с Небес, чтобы тот прекратил орать под руку и тыкать мечом что попало; ему даже не нужно было прикладывать особых усилий, чтобы пробудить в Ло Бинхэ дичайшую страсть и желание обладать этим сильным, яростным существом. Экзорцисты не повязаны целибатом, просто у них после достаточно специфической работы банально не встает на девушек любой степени привлекательности. – Святой отец, как мне искупить свои грехи? – А вот на некоторых демонических генералов встает. Ло Бинхэ вновь топчет великолепный пол церкви, выбешивая Лю Цингэ даже такой малостью, и украдкой поднимает на него взгляд. Эта церковь не дом Божий, это тюрьма для дерзкого демона, и потому христианину нет нужды чтить Господа в проклятых стенах. Но Господь всегда строго следит за наказанием (Его вообще обычно собственные дети не интересуют без надобности), и Лю Цингэ не посмеет убить Ло Бинхэ. Впрочем, от чудесного превращения экзорциста в калеку его вообще-то ничего не удерживает. – Только смертью, навязчивый подонок. Впрочем, оказывается, что обычные прихожане интересуют Лю Цингэ больше, чем тот хочет показать. Священник не улыбается, его лицо прекрасно сурово, но он не нападает, просто спокойно ждет у постамента, пока старушка крестится у иконы Христа и шепчет молитву на покореженном акцентом немецком. Бинхэ стоит, прислонившись к декорированной колонне, и наблюдает за демоном, который складывает пальцы в жесте благословения* и шепчет бабушке утешительные слова о чужом спасении. Женщина скромно улыбается, торопливо благодарит и украдкой вытирает слезы. В одно мгновение она упала на колени перед священником, и руки ее просили о помощи.** Бинхэ думалось, что Лю Цингэ останется возвышаться над ней неприступной скалой, достанет сигарету из кармана брюк, небрежно задрав полу рясы, закурит, но мужчина опустился на колени и обнял сухими жесткими ладонями узловатые ручки. Его благочестивый облик возродил в нем когда-то проклятый образ ангела. – Эй, бабка! – невежественный крик, полный то ли пренебрежения, то ли отвращения, разрезал баюкающую тишину рассветной церкви. Всегда готовое к нападению тело экзорциста мгновенно напряглось, а зрение вырвало неказистые картины происходящего. От резкого голоса бабушка сжалась, складываясь пополам, пряча лицо на коленях священника, в то время как сам Цингэ давил в себе поднявшуюся злобу; он вновь страстно походил на зверя. В раскрытые двери церкви шаркающей походкой вошел парень: нестриженые сальные волосы торчат из-под надвинутой на глаза кепки, руки в карманах спортивных штанов, в зубах зажата сигарета. Ло Бинхэ невольно скривился. Цингэ практически не вынимает сигарет изо рта, но его губы всегда нежно, будто любовно обнимают никотиновую палочку, его дыхание ровное и словно математически выверенное, он дышит дымом, он сам дым, и его изящные жесты, его благородный вид возвращают его облик на Небеса. Вошедший не походил ни на ангела, ни на демона – животное. – Святой отец, – женщина лепетала тихо, но Бинхэ услышал ее. Он особенный, и он экзорцист, он годами тренировал реакции и чувства, а вошедший червь даже не собирался открываться для мира, поэтому вряд ли слышал слезный лепет старой женщины. – Святой отец, – голос старушки все еще дрожал, но Цингэ настойчиво поднял ее на ноги, продолжая держать ее сложенные ладони в своих руках. – Моя Машенька не была католичкой и в Бога не верила, но я не могу оставить ее так. Святой отец, вы можете как-то… – она замялась, голос ее дрожал в преддверии слез. Старушка вырвала ладони из неощутимой хватки священника и прижала к своему красному от напряжения лицу. – Баб, да че ты опять разнылась? – молодой человек подошел совсем близко к старушке. Ло Бинхэ все ждал, что тот приобнимет ее или возьмет под руку, поддерживая, но он только упер руки в бока, поигрывая сигареткой в зубах. – Не кури в доме Божьем, дитя, – упал в напряжение холодный голос Лю Цингэ. Он лишь мазнул обсидиановым взглядом по уродливой роже парня, даже не повернул к нему головы. – Пусть тело Марии доставят в церковь и соберутся ее ближние, – сказал он пожилой даме. – Спасибо, святой отец, – бабушка отняла ладони от заплаканного лица и схватила белую руку священника, прижимаясь к его ладони губами, орошая слезами и вновь нашептывая благодарности. Пришедший парень закатил глаза и громко цокнул, что цвырк выскочил из его зубов и пробежался рикошетом по стенам церкви. Парень сплюнул на пол харчок вместе с сигаретой. – Бабка, пошли уже, – недовольно прикрикнул он и схватил женщину под локоть. Та вырвалась и упала, вытирая подолом юбки место плевка. – Бля, да что ты опять разлеглась тут? Мне за тебя перед пацанами стыдно. Вставай уже! – Антошенька, скончалась твоя матушка, почтить ее надо. – Женщина поднялась и поклонилась Лю Цингэ, застывшего каменным изваянием на своем возвышении. – Прошу, простите моего внука, святой отец. – Не печалься, дочь моя, – прервал ее Цингэ, уверенной мощью своего голоса затыкая раззявившего варежку пацана. – Я буду молиться за тебя, дочь твою и внука. Ступай. Да хранит тебя Господь, – белые пальцы легко сложились в крест*** и освятили женщину. Та поспешно вышла, а мальчишка не сводил ядовитого взгляда со священника. Ло Бинхэ бросил взгляд на шагнувших за порог бабушку и внука и стремительным шагом ринулся к Цингэ. Тот так и стоял на постаменте, сложив руки на груди и пустым взглядом уставившись в окно. В кончиках пальцев ощущалось неприятное покалывание, Чжэнъян слегка подрагивал от негодования хозяина – облик священника веял безразличием, но дух его был холоден и дышал скрытой агрессией. Внезапная злость на демона охватила экзорциста, и злость эта не находила ни причины, ни, соответственно, выхода. Ло Бинхэ не понимал, как и почему демон делает это с людьми, зачем поддерживает их. Облик падшего ангела, демонического генерала, жестокой твари Ада не вязался с отпечатавшимся в сознании моментом, как Цингэ держит в своих руках узловатые ладошки заплаканной старушки. – Эй, папик, – снова донесся противный голос с выхода, приглушив пыл возмущенного человека. Идеальные брови Лю Цингэ вскинулись, а левый уголок губ пополз вверх. Как обезвоженный пьет воду в оазисе, Бинхэ ловил изменения на суровом лице. Пацан в кепке вернулся, неуклюже переставляя ноги, не вынимая рук из карманов. Взгляд мазнул по нему и тут же сместился на витраж, будто Ло Бинхэ мог испачкаться одним лишь взглядом на это живо… этого человека. – Бабка моя тебе ж полюбас денег дала, – сказал пацан, остановившись у алтаря. У места, где обыкновенно расслабленно лежал демон, окутанный курильным дымом как ангел божественным сиянием. Ло Бинхэ ощутил легкий зуд под языком от неприязни. Хотелось отстранить неприятного типа от этого места, вовсе вышвырнуть его из этой церкви. – Кароч, отдай мне эти деньги, а то бабка с ума вообще сошла. Жрать нечего, она деньги… – Она ничего не оставила, – оборвал поток мерзкой речи Лю Цингэ, не шелохнувшись, лишь переведя взгляд пронзительных чернильных глаз на человека. Что-то было в лице этого Антошеньки, что сводило скулы как от мерзкой кислоты, но священник мастерски держал маску. – Да бля, ты пойми, мы в нищете, почти на трубах живем. Не на что даже колбасу купить. Прикинь, даже простым людям жрать хочется, не только всяким попам, – довольный своей шуткой, молодой человек хмыкнул. На пальцах кольцами сверкнуло золото. Злость, родившаяся на демона, разгорелась в Ло Бинхэ с новой силой, найдя свою истинную цель. – Мне типа в универ надо заплатить, за квартиру, за тачку. Ну и пацанам там по мелочи. А бабка все сюда тащит, так что верни деньги, и разойдемся без вопросов. – Че-то ты сейчас хуйню какую-то сказал, – заметил Цингэ. – Я не собираюсь слушать детский пиздеж. Это церковь, а не христовы ясли, проваливай. – Ого, папик матом умеет, – оскалился парень. – Но ты мне-то зубы не заговаривай, слыш. – Священник, полностью игнорируя злившегося парня, с нежной улыбкой обратился к Ло Бинхэ, будто к давнему другу: «Этот человек так похож на крысу». – Ты, блять, слышишь, что я тебе говорю? Деньги гони, сука! – неожиданно прямо у шеи Лю Цингэ остановился маленький складной ножик. Последнее слово повисло в воздухе, церковное эхо постеснялось его отражать, любя, в общем-то, лишь голос священника, читающего проповеди прихожанам и благословляющего молящихся. Здешнее эхо любвеобильно, оно ласкает голос каждого, едва повышающего голос, но слова неуважения словно оскорбили его и молодого экзорциста. Ло Бинхэ безотрывно смотрел на человека, столь самоуверенно наставившего оружие на генерала демонических войск, столь вопиюще грубо обошедшегося со священником. Склизкая неприязнь оседала на языке, болотной жижей облепляя мозг, глаза и уши. Что-то темное, давно загнанное в самый угол души и сознания, подняло голову и распахнуло змеиную пасть. Острие мизерного ножичка дрожало вместе с человеческой рукой, царапая нежную белую кожу шеи, четкий кадык, тонкие ветви хрящей. Проступившие алые полосы окончательно затмили ясный взор. Вслед за хрустом послышался визг, походивший более на животный рев, чем на человеческий крик. Молодой человек хаотично дрыгал конечностями со сломанными запястьями, пока экзорцист держал его за горло над полом церкви. – Я совсем забыл, что люди столь эгоистичны, – эхо с радостью подхватило глубокий голос и разнесло по высоким сводам, распугивая залетевших птиц. – Вы всегда были крысами, с которыми играл Господь, а сейчас возомнили себя выше других. Экзорцисты истребляют зло и грязь в угоду Господа, так пора же выбить из тебя всю дрянь. «Не произноси на другого ложного свидетельства», девятая заповедь.

***

Не минуло и четверти часа, как, пуская дымовые кольца под потолочные балки и стреляя окурками в глупых голубей, Лю Цингэ вновь лежал на ступенях алтаря, а в его ногах сидел преклонивший колени и сложивший ладони в просьбе экзорцист, упорно читающий молитву за спасение своей души. Тупой мальчишка, поднявший руку на священника, больше не сможет произнести и слова, как не сможет и солгать. Лю Цингэ мазнул обсидиановым взглядом по оторванному языку у своих ног и выдохнул дымовое колечко, испортив улыбкой его округлую идеальность. – А я и забыл, что ты нефилим.