Святой отец

Пожилая дама, что так часто приходила в церковь, приглушенно раздражала несчастного священника и неосознанно являлась причиной беспокойства молодого экзорциста, сейчас мертвенно-бледно отсвечивала неприглядной тенью на первом же сидении подле гроба, а в нем – закутанная в черное платье молодая женщина, едва тронутая сетью морщин, но в силу смерти кажущаяся невероятно старой. Ло Бинхэ только сейчас узнал имя старушки и только сегодня увидел ее дочь, о которой так много плакала бабушка. Неудивительно, впрочем, – Мария оказалась единственной дочерью пережившей войну старухи, которая теперь оставалась совершенно одна и в своем горе, и в своей не более радостной жизни, вспоминаемая гнилыми изнутри людьми только в майский праздник, да и то, только инициативной частью населения, а она, как заметил святой отец, мизерная. Ло Бинхэ тихо спросил у священника, как умерла раба Мария, на что Цингэ равнодушно ответил: «Затравили собаками». Из-под изящных крепких пальцев спешно и больно вылетала тяжелая громкая мелодия, звучавшая для священника, трупа и одной-единственной прихожанки, пришедшей проститься со своей дочерью. Холодный голос святого отца давил и требовал, ставил на колени под оглушительные звуки мощного органа, невероятно хорошо сочетаясь с игрой мальчишки, доводя дуэтом голоса и музыки до оргазма случайных слушателей, которые, несомненно, были – притаились за окном, под потолочными балками, у самого порога, не смея ступить дальше. Но волновало не это. Экзорцистов учат убивать, и Ло Бинхэ сводил с ума одичавшего в одиночестве демона, швыряя между бешенством и дзеном всего одним своим присутствием. Полные губы трепетали в унисон слетавшим с них пением молитвы, черные ресницы дрожали, отпуская на щеки длинные тени, навеянные каплями свечного пламени в сумеречной темноте, а пальцы летали над клавишами инструмента, возводя звук в ранг крика ангельских труб. Отпевание давно окончилось, а экзорцист продолжал играть восхитительно тяжелые звуки, запершись в коморке своих спутанных мыслей, обрушившейся на него горьковатой реальности, будто бы Ло Бинхэ в самом деле переживал за мертвое тело в деревянной коробке. Лю Цингэ очень хотелось курить. Пришлось зашкериться на верхнем этаже, с балкона наблюдая за христианами. Тарахтение молитвы смолкло, заглох орган. Ночь кралась медленно, облизывая сумерками успокаивающийся после дня город. Видно через цветное стекло маленького окна, как люди-тараканы расползаются по своим домам, всегда возвращаясь в них. Иногда их из этих нор выгоняли, иногда маленькие таракашки, истерично вопя, сами сбегали из этих нор. Но чаще всего возвращались. Лю Цингэ не углублялся в дряную статистику, но сам он лишь пару раз видел, как сбежавшая из дома человеческая личинка добилась желаемой свободы и счастья. Плаксивые детишки горазды только орать; они слишком часто ползли под теплое денежное крыло родителей, даже если личинкам было уже глубоко за сорок. Кажется, это уже достаточно зрелый возраст в современном мире, людям скоро умирать, а они все еще личинки. Серый дым сигарет равнодушно вылетел из едва приоткрытых губ. Они должны были начать отпевание в полдень, но дотянули до вечера. Старушка со страшным почерневшим за ночь лицом смиренно лежала у изголовья гроба и время от времени скреблась в лакированное дерево, точно побитая псина, оставленная хозяевами. Женщина все просила повременить, подождать гостей, и демон с целой вечностью в запасе прождал у алтаря до сумерек, пока очевидное для него с самого начала наконец не стало понятно заблудшим в его церкви душам – никто не придет. – Молодой человек, можно спросить вас? – прошептала внизу старушка. Лю Цингэ с неким удивлением бросил на молящихся пред Христом обсидиановый взгляд. В церкви стало так тихо, что он подумал, что наконец-то остался один. Слезы прихожанки уже высохли, закрались соленой влагой в борозды морщин, оставшись красными пятнами вокруг глаз, кляксой траура на добром старческом лице. Экзорцист в удивлении воззрился на ссохшуюся рабу Божью, а священник в любопытстве перегнулся через перила балкона, едва не вываливаясь оттуда в главный зал. – Что вы ищите в церкви? Лю Цингэ всегда считал, что лезть в чужие тайны – просто бездна зловонной бескультурщины. Вопреки ложному мнению, священники не рады видеть прихожан круглое время суток. Священники в большинстве своем обыкновенные люди, многие из которых пришли в храм не из желания служить Господу, а нажиться. Это сделать очень просто, особенно в христианской культуре, особенно в этой стране. Лю Цингэ в церковь привела ни жажда наживы, ни любовь к Богу – ненависть и непокорство. И он еще сильнее ненавидел прихожан, выдавливая глаза болтливым бабкам только мысленно лишь из-за нестерпимой боли, которую ему причинял Бог за неповиновение. Бабки, в том числе и эта, посещали церковь каждые выходные, иногда заглядывая и посреди недели, чтобы помолиться и поговорить с Лю Цингэ. Демон бесился, его естество бунтовало против смиренного выслушивания нудных старческих соплей, но он был уже в том возрасте, когда понимал, что стариков в современном мире не любят, а потому смиренно выслушивал истории молодости, сюжеты мелодрам и «занимательные» истории чужих домашних. В разные времена у людей были разные культы в силу разных потребностей, а сейчас у человека все есть, и он преподнес себя на вершину мира. Не человечество, а самого себя, задавливая немощных эгоизмом. Старики нередко теряли голос в одиночестве, беседовали с котами и воздухом, лишь бы почувствовать себя хоть немного нужнее. Ло Бинхэ помог женщине подняться. На ее юбке осталось легкое влажное пятно, и Цингэ от злости прожевал окурок. Причиной грязного пола был, конечно же, шляющийся к нему экзорцист и еще всякие хуемрази вроде вчерашнего Антошеньки, но то, как Бинхэ протер его челюстью ступени алтаря, заставил через кровь извиняться перед охуевшим Лю Цингэ, а потом вырвал пацану язык за сорвавшийся в сторону священника мат, чертовски грело огрызок души. А потом экзорцист вымыл следы крови, увлекся и вылизал вообще всю церковь. Лю Цингэ так и не придумал, радоваться ему или скрипеть зубами, поэтому он просто курил на подоконнике, пока его оттуда не согнали обратно на алтарь. На алтаре, кстати, больше сидеть не хотелось: «Вы такой сексуальный на нем, святой отец». – Я надеюсь, что найду здесь покой, – ответил экзорцист, и сведенный судорогой в кривую каракатицу рот старухи изогнулся еще уродливее. Цингэ с удовольствием поймал растерянной взгляд Ло Бинхэ, безошибочного нашедшего его одинокую фигуру на верхнем этаже. Священнику, какой бы церкви он ни был, всегда приходится сталкиваться с горем и слезами, будь это горе от кончины всего рода или просто от кончины. – Я бы тоже хотела, чтобы моя дочь… и чтобы я… нашли покой, – всхлипнула женщина и неожиданно ударила экзорциста со всей силы своих слабых ладошек. Затем, осознав свои действия, она повалилась на колени, содрогаясь от слез и закрывая мерзко кривляющееся в слезах и отчаянии лицо. Невеликий сосуд демонического терпения оказался давно переполнен; от клубящейся в глубинах его существа злости хотелось сорваться вниз и выгнать двоих людей из святой обители взашей. Когда-то похожая ситуация уже имела место быть в его прошлом, его затапливали те же эмоции, ему хотелось сорваться точно так же. Демон прикрыл ресницами слезящиеся от дыма глаза, пока внизу эхо весело подхватывало рыдания: «Почему?.. За что?..» – Госпожа, прошу, успокойтесь, – Ло Бинхэ упал на колени рядом с женщиной и неловко положил широкие дрожащие ладони на ее плечи. – Бог готовит нам лишь те испытания, которые мы можем выдержать. Бог бережет нас ото зла, но и мы должны верить в него и в себя, не поддаваться унынию и не держать умерших. Прошу, госпожа, возьмите себя в руки. Вы сильнее, чем вы думаете. Ладонь раскалилась добела, сжигая не только новую сигарету, но и рукав сутаны. Черные волосы выпали частично из зажима заколки и закрыли демона от мира, который делает ему слишком больно одним своим существованием. Когда-то Цингэ хотел спасти его, хотел уничтожить его, хотел спокойно жить в нем, хотел что-то менять. Он носился по Небесам и летал по Аду, в кровь резал себя, спасая чужие души, в конечном счете добившись лишь того, что от собственной души остался лишь жалкий огрызок, который ему пришлось лишь заполнять горько-сладким дымом сигарет и ладана. Живя в заточении, он каждый день вспоминает, каким был и для чего. Ангелы жили ради спасения, даже Люцифер спасал, только спасение его предназначалось не людям. «Бог готовит лишь те испытания, которые мы можем выдержать». Бог кладет лишнюю долю страданий на человеческую душу, чтобы из детского любопытства просто посмотреть, сколько ты еще выдержишь. Ведь если ты сломаешься, сгоришь, причину не будут искать – обвинят, может даже найдут в этом обвинении новый смысл и посветят себя скорби на потеху Господу, только твоя смерть останется все такой же бессмысленной, какой и была в самом начале. Смерть – это не омертвение тела. Смерть – это безмолвный покой души, оболочка которой может до сих пор жить. Ты можешь страдать в смерти или даже радоваться в ней, улыбаться, чтобы скрыть внутреннее море отчаяния и горя, но Богу все равно, как часто ты молишься и как живешь. Он уже знает, что ты мертвец. «Госпожа, прошу, успокойтесь». Да что ей твои просьбы, приказы, а, мальчишка?! Демон видит в нефилиме человека – эгоистичного и безжалостного ребенка, который считает себя венцом творения, в то время как Бог лепит одну игрушку за другой, самых уродливых выкидывая на полигон острого и незаметно бесполезного мнения. «Успокойтесь». Одним лишь словом экзорцист потушил в человеке то единственное, что Господу интересно в людях – фитиль борьбы, а борьба рождается из потребности, из ощущения нужности, чувства своего места на определенном клочке земного шара. Пожилая женщина извиняется в слезах, несмело улыбается красивому молодому мужчине. Спрашивает, надолго ли он в их местах, кем работает и кем учился. Ло Бинхэ отвечает ей какую-то чушь, Лю Цингэ не слушает его; он думает о том, что после больницы немой мальчишка придет к нему вновь и упадет на колени в слезах. Потому что он остался один. – Святой отец, вы позволите мне остаться? – мягкий голос с нотами извинения льется рядом, лаская распущенные смоляные волосы. Священник не ощущает времени и не знает, сколько простоял так, склонившись над упоительной жалостью к себе. – Ты сам все решил, зачем тебе мое разрешение? – глухо отвечает мужчина. Ло Бинхэ вроде бы тушуется – Цингэ смотреть на него больно, поэтому он не поднимает головы, – но затем улыбка озаряет его лицо; скачки настроения и энергии чужой души падшему ангелу понять легко. Мужчина укладывает лоб на сложенные ладони, не открывает глаз. Его тихо спрашивают, виноват ли в чем-нибудь этот экзорцист. Лю Цингэ думает, что да, виноват – «Ты искалечил тело одного человека и убил страдающую душу другого, ты поддался гневу и усладил миг демонического заточения, а следом вновь заковал его в прочные цепи», – но Лю Цингэ прокручивает слова молодого нефилима в своих воспоминаниях, повторяет каждый кадр прошлого под закрытыми веками, и внезапная догадка больно давит на выгоревшее, уставшее сознание. Бог методично убивает Лю Цингэ год за годом, и в этот раз он подослал к нему человека, жестоко похожего на самого Цингэ. Священник качает головой на опущенный в тишину вопрос мужчины. Молчание холодным густым кофе оседает на обоих, забившихся на балкончике второго этажа, будто испуганные голуби, которых так ненавидят один и второй. Экзорцист вынимает заколку из длинных черных волос священника, мимолетно касаясь нежных прядей цвета ночи, сладко вздыхает и опускает руку. – Все же вы чем-то опечалены, – тяжело вздыхает он. – Я останусь у вас сегодня, хочу увидеть вас с утра. – Мне похуй, – как в пустоту макает слова мужчина, и экзорцист замирает. Цингэ чувствует его обжигающий взгляд, но продолжает прятаться за растекшимся водопадом волос. Голос у демона совсем сел от накатившей тоски, спина чешется под трескающейся кожей – крылья так хотят порвать плоть, вырваться, раскрыться, забрызгав кровью прелестный витраж церковных окон, чтобы поверженный демон хоть на толику почувствовал себя свободнее и легче, спокойнее. – Вы прекрасны, – сказал внезапно экзорцист. – Вы уже не тот генерал из преданий, и это меня успокаивает. Мне жаль, что так получилось. Затравленный звериный взгляд устремляется к мужчине через чернильную занавесу. Лю Цингэ предпочитает не думать о том, что мальчишка, такой глупый на вид, оказался достаточно проницательным и не обделенным информацией. Демону не нужно спать, и мысли грызут его остаток ночи.

***

– Что вы предпочитаете на ужин, святой отец? – мужчина изловчился и выдернул из чужих губ еще не зажженную сигарету. – Неужели в ваш рацион входит только табак? – Я демон, какая еда нахуй? – только легшему на ступени алтаря Цингэ пришлось сесть, чтобы приблизиться к вечной любовнице своих губ. – Падший ангел, – вставил не к месту экзорцист, глядя на Цингэ таким искренним и чистым взглядом, что священник удивился, как церковь вообще еще не рухнула под этой наглой мордой. Еще недавно он переживал из-за погребения Марии, даже на кладбище с бабкой смотался, а уже сияет и клеится к священнику. Цингэ смотрит в яркие лукавые глаза и видит бездну, словно Ад не выплюнул юнца, а затаился в глубине его сердца, и наивный старый демон снова падает в его жестокие объятья. Ледяные пальцы священника забирают сигарету и возвращают в свой рот. Экзорцист зачем-то тянется следом, но останавливается под колючим взглядом. – Мальчик, между ангелами и демонами нет никакой разницы. Никто из них не хочет жрать или трахаться, это удел людей. Единственное, что отличает меня от ангелов и других демонов, это то, что когда-то Бог меня любил и тискал, а потом решил, что я ахуел и скинул к Люциферу. Ангелы и демоны рождаются без эмоций, им по хуям, что там, в политике и прочем говне. А вот когда ты начинаешь думать и говорить, тогда придут боль и злоба. А когда тебе больно и бешенство крышу сносит, жрать не особо хочется. Если тебе скучно, свари макарон. – Может, закажем пиццу? – Бинхэ расстегнул плащ. Священник лениво потянулся, поджигая отвоеванную сигарету и наконец закуривая. – Делай что хочешь, – равнодушно отозвался он. – Хочу я только трахнуть вас, – мужчина ослепительно улыбнулся, опуская глаза, прикусывая пухлые покрасневшие губы. Лю Цингэ забыл выдохнуть дым. – Ты щас опять по лестнице слетишь. Экзорцист послал ему очаровательную улыбку, и извлек из внутреннего кармана смартфон, и уткнулся в него. Цингэ едко хмыкнул и погрузился в захватывающую глубину ладанного дыма. Из раскрытого окна долетал ночной ветерок, не слишком сильный, чтобы тревожить человеческих существ, но развевающий дымную мозаику. Легкий шорох чужой одежды, нежное тепло чужого тела и осторожно опустившихся на щеку чужих волос чувствовались остро, будто каждая ниточка мироздания прошивала несчастного демона. Как будто Бог и так не пошвырял его по свету за всю жизнь. К виску прижались теплые губы, мягкие и чуть влажные; собственный рот чуть дернуло от воспоминаний тела, как по нежной коже проходился мокрый горячий язык, а зубы сменяли губы, поддевая, играя, старательно раззадоривая. Недокуренный бычок ткнулся в поползшую к его щеке широкую ладонь экзорциста. Бинхэ ахнул, но все равно обхватил демона за талию, привлекая к себе. Лю Цингэ постиг все фазы и уровни удивления, варьирующиеся от легкого шока до глобального ахуя, бьющего в голову и призывающего откусить наглецу руку нахуй. – Святой отец, почему вам не угодно, когда вас зовут падшим ангелом? – внезапно спросил Бинхэ. Люди дышат; воздух, проникая в них по дыхательным путям, проносится по легким, греется горячей кровью в лавовом организме, а затем вырывается обратно в космос, предварительно ошпарив ухо Лю Цингэ, к которому Бинхэ прижался. Хотелось пнуть пацана, но Цингэ слишком неудобно лежал. – Я же тебе объяснял, что это неприятно и позорно. А хотя кому я рассказываю. Ты же тупой, я тебе уже неделю говорю, чтоб ты выметался, а ты все лезешь. Бинхэ рассмеялся. Его тело как будто робко прижималось к сильному, напряженному телу, и Цингэ чувствовал человеческое тепло и горячий взгляд, скользивший по нему. Он уже привык к жадному человеческому взгляду, но не понимал, почему в первые дни этот взгляд не слезал с его задницы и груди, а сейчас то и дело возвращается к губам, к глазам, лижет родинку слева. Лю повернул голову и столкнулся нос к носу с красивым лицом Ло Бинхэ. Чарующая, совершенно милая улыбка робко выползла на его губы, пока священник глядел на него сквозь пушистые ресницы. – Ты заказал свою пиццу? – Я взял две. – Хера ты жрать, – Цингэ отвернулся и снова уставился в потолок. – Я хочу, чтобы вы ели со мной. – Цингэ хмыкнул, выдыхая сизый дым с легким сладковатым вкусом. На огрызке души что-то беспокоилось, не давая спокойно заснуть; к настырному человеку измученный за несколько тысячелетий демон уже стал привыкать. Экран смартфона загорелся, освещая мрак ночной церкви и неприятно царапая светом глаза; Ло Бинхэ завозился, что-то ответил маякнувшему курьеру и снова прижался к Цингэ. Лю лежал амебой и не собирался шевелиться. Человек об этом просек и нагло пользовался: губы ненадолго прижимались то к виску, то к уху, то к местечку за ним, язык жарко ласкал кожу, глубокое неспешное дыхание пускало мурашки по ней. – Почему ты думаешь, что я не убью тебя? Надеешься, что мои цепи успеют тебя спасти? – Надеюсь, – Ло Бинхэ приподнялся на локте, чтобы опрокинуть всю тяжесть своих волос на недвижимого священника и нависнуть над ним, пожирая голодным взглядом его глаза. У Цингэ дернулась бровь. Вот же борзый ребенок. Странные свойства очеловеченного сознания: он и забыл, что мальчишка обучался у демонов, хотя мысль, что Шэнь Цинцю облажался с учеником, все еще сидела в мозгу и приятно грела, донося это иррациональное тепло из самых глубин души до кончиков пальцев. А сейчас эта Шэневская лажа карабкалась на Цингэ как на скалу, лежала на нем и глубоко дышала, с легким шумом проталкивая воздух в легкие. Мальчишка был так самоуверен и вдохновлен своей смелостью, бездействием Цингэ, что священник остановился просто понаблюдать, что тот выкинет. – Прошу, смотрите на меня, святой отец, – мягкий шепот лизнул губы священника, а следом лицо человека оказалось непозволительно близко к его собственному. Ло Бинхэ умело пользовался чужим бездействием, подстраивался под неторопливый ритм чужой мысли и оплетал вкладываемой нежностью. Ледяные ладони попали в плен чужих рук, пока губы экзорциста гладили губы напротив, как огнем обжигая и не касаясь влажной плотью. Бинхэ опустился на локти, прижавшись живым телом к хладной оболочке падшего ангела, сцепляя пальцы собственных и холодных рук и вжимаясь ртом в чужой рот. Его ресницы трепетали, смущенно прикрывая затопившие радужку черные зрачки, и Цингэ неловко взглянул в потолок, где причудливо танцевали завитки ладанного и сигаретного дыма, разносимые несильным ветром из окна. Не чувствуя отдачи, мужчина ненадолго отстранился от чужого лица. Едва взглянув на него, Лю Цингэ слегка вздрогнул от неприкрытого искрящегося желания в бездонных темных глазах, будто секс и удовольствие всегда значили для экзорциста более прочего. От этой мысли даже стало смешно. Цингэ захохотал безумной смесью веселья и подкрадывающейся злости. В открытый рот скользнул язык, сразу же принимаясь хозяйственно проверять новые владения, заглушая безумный смех, заставляя давиться им. Бинхэ скользнул по зубам, обвел десны, нежа их самым кончиком, приласкал небо и с горячим вздохом принялся игриво вылизывать язык. Поцелуй получился мокрым и жарким от слюны и частого дыхания. Ло Бинхэ задыхался, хотя не понятно, куда он так торопился, вынуждая своей спешкой дышать и Цингэ. Мужчина отвернулся от настойчивых губ, стоило экзорцисту оторваться от него, делая несколько судорожных вздохов, но Ло Бинхэ заскользил влажными гладкими губами по его щеке, иногда оставляя невесомые не менее теплые поцелуи, иногда останавливаясь внезапно, чтобы приласкать линию челюсти или вцепиться губами в его ухо, лизнув ушную раковину и принявшись терзать алеющую мочку. – Вы так краснеете, хотя это всего лишь поцелуй, – прошептал Бинхэ на выдохе. Он прижимался слишком сильно, буквально лежа на Цингэ, и последний не мог не чувствовать потяжелевший член, сейчас так неудачно вжимающийся прямо в бедро священника, что даже ткань форменных брюк не спасала от чувствительности. Священник страдальчески изогнул брови. – Боже, – Бинхэ коснулся губами этих самых бровей, – вы так прекрасны, святой отец. Бог накажет меня за то, как сильно желаю вас. Хочу, чтобы и вы нуждались во мне столь же сильно, – влажный шепот перемещался по всему лицу, забегал на уши, и без того пылающие двумя сигнальными огнями. Лю Цингэ задохнулся от возмущения. Колено приподнялось, интимно упираясь прямо в чувствительное достоинство экзорциста, а правый кулак столкнулся с мягкой нежной кожей прекрасного лица. Ло Бинхэ настолько не ожидал удара, что забыл сгруппироваться или хоть как-то смягчить приземление, вновь сталкиваясь с входной кедровой дверью. Удар отозвался ликованием в злобном церковном эхе, а демон вновь поднялся на ноги, слегка покачиваясь – шок от неожиданного, неуместного и совершенно необоснованного, нелогичного влечения пошатнул его самоуверенность, выкачивая душевные и телесные силы. Но как бы люди не утешали себя демонической слабостью, такие старые и злые твари как генерал воздушных войск все еще могут с легкостью размазать назойливого мальчишку по стене. Мальчишку, что чуть ли не кипятком ссал от восторга, тем самым обескуражив полутрансформировавшегося демона. – Именно за это я вас и боготворю, – сладко, на выдохе обронил мужчина, судорожно вталкивая воздух в трепещущее тело. – «Не сотвори себе кумира и всякого подобия, не поклоняйся и не служи им», вторая заповедь. – Верно, – взгляд опущен, губы слегка разъехались в соблазнительной улыбке. Усеянный частоколом острых зубов, рот Цингэ вновь разрезал белизну его красивого лица, толчками высвобождая зарождающийся в глубине груди яростный рык. Ло Бинхэ дернул за ворот своей рубашки, в один миг раскрывая ее до середины, демонстрируя красивое тело. В приятной глазу темноте демон легко заметил огромный стояк, натягивающий форменную ткань. Вот уж в самом деле нефилим: получеловек, полудемон – заебал Цингэ, хотя дальше поцелуев даже не зашел. Цингэ поднял взгляд на это хитрое вожделенное лицо. Эхо подхватило пару глухих деликатных ударов во входные двери. – Жратва твоя приехала, пошел вон, – воскликнул священник, вернувший телу человеческий облик и шаткое самообладание, норовящее выскользнуть, точно змея из горячего котла. Сильная рука схватила безмозглого пацана за шкирку, кажется, даже вспарывая ткань и кожу. Кедр перед ним распахнулся, и Лю Цингэ уже почти вышвырнул экзорциста за порог, уже представил, как эстетически прекрасно тот взрыхлит остреньким носиком земельный грунт неухоженных клумб, как резко дернул мужчину назад и крепко прижал к себе. Забытый за годы заточения мерзкий щелчок раздался прежде, чем зубасто ухмыляющаяся рожа Шэнь Цинцю спряталась за раскрывшимся веером.