Yours, forevermore

Вот так и начиналось: с украдкой брошенных, тягучих взглядов и робких, тайных улыбок; с едва соприкасающихся мизинцев и трепетных прикосновений, растворяющихся в тишине; с вырванных у времени мгновений и тихой, бережной привязанности, ведомой лишь им двоим. Двадцатилетние, они утопали в комфорте совместного бытия, неразлучные, до смешного близкие, трепетно влюбленные, но не решающиеся открыть сердца навстречу друг другу. (Семнадцать лет были сплошным хаосом, мучительной борьбой за восстановление утраченных связей, навеки, казалось, разрушенных. Восемнадцать — прощением, исцелением. Девятнадцать… Девятнадцать — ростом, покоем, самопознанием — или, быть может, лишь обостряющимся осознанием того, что всегда было.) Они двигались медленно, нерешительно. С каждой совместной прогулкой, каждым ужином, каждой минутой, проведенной рядом, их тянуло друг к другу все сильнее. Но спешки не было. Они купались в блаженном неведении, довольствуясь тем, что уже имели. Жизнь казалась бесконечной. Саске, с тяжелым вздохом, переворачивается на спину и устало смотрит полуприкрытыми глазами на вращающийся потолочный вентилятор. Он кружится в памяти, как в кухне Сакуры, в тот вечер ее двадцать второго дня рождения, когда он впервые прикоснулся к ее губам. В ее глазах он видел луну, отражающуюся в звездах, ту недостающую половинку, что делала ее целой. И тогда он поклялся себе, пусть даже это и не совсем правда, сделать все, чтобы Сакура смотрела на него так каждый день, до конца их дней. А потом пришло это проклятое письмо. Его повысили до шефа полиции Конохи — заветная цель, к которой он стремился с тех пор, как три года назад вернулся в родное село. Возможность, которая, как Саске осознает позже, станет его величайшей ошибкой. (Причина, которая заставила их отдалиться, разрушила все то, что они так тщательно и терпеливо строили, — разрушила их любовь.) Стиснув зубы, Саске закрывает глаза рукой. Он помнит, как уходил, против воли, с головой погружаясь в работу, стремясь к вершинам, которые прежде казались недостижимыми. Помнит, как стремительно летело время, как он постоянно откладывал встречи с Сакурой, упуская каждую возможность. Как оставил ее, растерянную и полную вопросов, без единой мысли. Теперь, наконец, он понимает, как все это должно было видеться Сакуре тогда. Его внезапное исчезновение после той ночи, после интимного момента, который они разделили, после единственного шага, который он сделал навстречу их будущему. Погрузило ее в пучину сомнений, заставило игнорировать все то, на что они потратили столько драгоценного времени, формируя свою связь. (– Саске-кун, мы можем… мы можем поговорить?) В горле пересыхает. Он слишком живо помнит тот день, когда она вошла в его кабинет, такая маленькая и беспомощная. В своем белом медицинском халате, держа в руках пакет из их любимого ресторана, она пришла после работы, чтобы разделить с ним обед. А он, ослепленный новыми обязанностями, был слишком занят, чтобы заметить ее неуверенность, понять, сколько времени утекло сквозь пальцы. Глупо, — думает он, сглатывая. — Чертовски глупо. Так слеп, слишком сосредоточен на работе, которая, как ему казалось, не могла ждать. (– Не сейчас, Сакура. Если только то, что ты хочешь сказать, не касается жизни и смерти, сомневаюсь, что это важно. Я не могу отвлекаться на пустяки.) Неважно. Отвлечение. Вот как он ее назвал, их — или, по крайней мере, так она это восприняла тогда. (Так она продолжала воспринимать каждый пропущенный обед, каждое отклоненное приглашение, каждое мгновение, когда он предпочитал ей скучную бумажную работу, разработку миссий, секретные встречи, обмен информацией, которая однажды, возможно, поможет восстановить справедливость его клана.) Учиха никогда не забудет, как вытянулось ее лицо в тот день, как слабый огонек надежды угас раз и навсегда. Как она молча повернулась и выскользнула из комнаты, даже не попрощавшись, оставив его в недоумении, потрясенного ее необъяснимым надломом. Он не понимал, почему, до тех пор, пока неделю спустя Наруто не ворвался в его кабинет, набросившись с ударом, от которого невозможно увернуться, разбив ему нос и заставив уставиться на него расширенными глазами, пока блондин кричал, проклиная его всеми словами, которые знал. Четыре месяца понадобилось, чтобы до него, наконец, дошло. Озарение обрушилось на Саске внезапно, оглушительной волной, в конце затянувшейся рабочей ночи, когда его уставшие мысли блуждали в сторону его сокомандницы, в последнее время постоянно отсутствующей (всегда избегающей, поправляет он себя). Он почувствовал, как все внутри похолодело, как нечем дышать; ужасающее чувство вины сдавило грудь. Он позволил ей поверить, что она ничего для него не значит, — в течение четырех месяцев. (Но что самое страшное? В этом заблуждении было слишком много горькой правды. Он действительно бросил все, едва получив возможность преследовать свои цели. Он действительно, сам того не понимая, доказал, что восстановление справедливости для его погибшего клана важнее, чем создание своей новой семьи. Что Сакура была лишь мимолетным развлечением, пока он ждал неизбежного момента, когда ему представится благоприятная возможность.) И вот как они расстались: из-за письма, всепоглощающего честолюбия и, в сущности, недоразумения; из-за всевидящих глаз, глупо ослепленных, и осознания, пришедшего слишком поздно. — Хокаге-сама? — Что? — Простите за беспокойство. Вы просили сообщить, когда придет время возвращаться в офис. Тяжелый, медленный выдох. Уже? Он даже не успел заснуть. — Хорошо. Сейчас буду. В последующие несколько дней Саске не видел Сакуру, что показалось ему странным. С тех пор как она стала главой больницы, ее обязанности часто пересекались с его, и ее визиты в его кабинет были обычным явлением. Тем не менее, Саске старается не делать поспешных выводов, списывая все на загруженность больницы, но ему трудно, слова Наруто так и звучат в голове. (– Видел бы ты ее лицо, Саске. Боги, как я хотел бы, чтобы ты увидел ее лицо, когда она поняла, что ты не придешь.) Дверь щелкает, и Саске, моргнув, поднимает глаза. Его сердце замирает, когда он видит Сакуру, прижимающую к себе увесистую стопку документов. Ее глаза немного покраснели, а улыбка слегка дрожит, вызывая еще большее чувство вины. Ему становится плохо; он понимает, что снова заставил ее страдать и плакать. Но, не успев ничего сказать, он слышит ее тихий голос: — Я слышала, у тебя были небольшие неприятности с Наруто в последнее время. В горле застревает ком. Несмотря на то, что тон ее голоса в основном нежный и печальный, Саске слышит в нем отчетливые нотки, говорящие о том, что она недовольна их товарищем по команде и, скорее всего, уже отчитала его. Он понимает, почему Наруто теряет самообладание, наблюдая, как он обижает Сакуру. Поэтому неудивительно, что он, как обычно, не знает, что сказать. — Он любит меня навещать, — наконец отвечает Учиха. Сакура вздыхает и качает головой. — Ему не следовало этого делать, — говорит она, направляясь к его столу. Но она не смотрит на него, и Саске хочется стиснуть зубы. — Я знаю, у него добрые намерения, сердце у него слишком доброе, но это не значит, что он вправе был приходить к тебе вот так. Я знаю, что работа всегда для тебя на первом месте, Саске-кун. Сердце на мгновение сжимается от нежного суффикса, но он не позволяет себе думать об этом, потому что в этот раз, по крайней мере, он может объяснить, что у него не было выбора. — Сакура, это не так… — Прости, — обрывает его Харуно и улыбается ему так, как никогда прежде. И от этой улыбки становится невыносимо больно. Она отстраненная, усталая, совершенно разбитая, — понимает он, — улыбка женщины, чье сердце слишком измучено, чтобы слышать оправдания, которые она, вероятно, уже тысячу раз повторяла себе сама. — Я не это имела в виду. Я просто… я знаю, как важна для тебя твоя работа. Я знаю, что ты просто пытаешься поступить правильно для своей семьи — и сделать так, чтобы этого больше ни с кем не случилось. Какой уж тут обычный командный ужин? Сакура привыкла быть на втором месте: после его карьеры, после его семьи. И это разрывает что-то внутри него. — Сакура… Но она снова качает головой; ей, скорее всего, не хватит сил выслушать его. — Все в порядке, Саске-кун. — Нет, не в порядке, — хочет сказать он, но в горле все сжимается. Поэтому он молчит. Наконец Сакура кладет стопку больничных документов на его стол, ее зеленые глаза становятся влажными и тяжелыми. Саске хранит молчание, наблюдая, как она возится с краями, словно пытаясь сделать кучу более презентабельной. Она всегда так делала, когда была расстроена, — вспоминает он. Тогда он протянул бы к ней руку без колебаний, без страха. Но прямо сейчас Саске не думает, что его прикосновения будут желанными, ведь именно он причина того, что она снова сломлена. Поэтому он только наблюдает, а грудь сжимается от боли. — Что с твоей рукой? Хокаге напрягается, моргает, отшатывается; его взгляд снова устремляется к ней. — Что? Сакура лишь хмурится, обходя его стол, оставляя Саске в ошеломляющем оцепенении, в плену вины и замешательства. Он словно парализован ее внезапным появлением, не в силах пошевелиться, когда Сакура берет его раненую руку, с тревогой разглядывая порезы и синяки. — Саске-кун, да она вся в синяках и царапинах! — восклицает она, будто и не было тех мучительных секунд разлуки. Его сердце замирает, голова идет кругом от нахлынувшей нежности. Он так давно не видел в ее взгляде этой заботы, что это опьяняющее чувство почти невыносимо. — Что же ты натворил? Об стену кулаки разбивал? Что-то отражается в его лице, какая-то тень выдает его вину, потому что Сакура застывает, глядя на него с нескрываемым изумлением. — Зачем ты это сделал? — упрекает она, и ее рука окутывается зеленым светом, начиная исцелять его раны. — Ты хотел сломать себе руку, Саске-кун? Стены в Конохе после вторжения Пейна строили на совесть, ты же знаешь! О чем ты только думал? «Я не думал», — хочет сказать он, но он слишком увлечен ею, опьянен тем, как она произносит «Саске-кун», ведь в последнее время она почти забыла об этом обращении. Как она может быть здесь, такая преданная, такая любящая, такая добрая к нему… когда всего пару дней назад он снова разбил ей сердце, утопив ее в слезах? — Даже после стольких лет, — проносится в его мыслях, — Сакура не может остаться равнодушной к его боли. Прежде чем он успевает осознать, что делает, слова срываются с его губ: — Прости меня. Он почти задыхается, видя, как она замирает, как в ее глазах медленно проступает хрупкая уязвимость. Сакура молчит долгие мгновения. — Все в порядке, Саске-кун. — Нет, Сакура, это не так, — говорит он, устав от ее вечного всепрощения, устав от ее принятия, словно ничего не изменится. И, собравшись с духом, обещает: — Я исправлюсь. Зеленая чакра исчезает, Сакура отстраняется и лишь слабо улыбается ему, словно не веря ни единому слову. — Хорошо, — соглашается она. Его губы сжимаются в тонкую полосу. Он хочет отдать ей все свое время, наверстать каждую проклятую минуту, когда он ее подводил. И пусть сейчас она ему не верит, думает он, глядя, как она уходит, но эта решимость — уже хорошее начало.