Дорогой Кевин

      — Ну, Вайолет же вернулась. Я подумал, семья там, ну, это, понимаешь?..       Кевин сделал ему кофе. Кевин чувствовал себя неловко и глядел в пол-на Мэтта-снова в пол. Кевин объяснялся, почёсывая ладони — большие, с мозолями от штанги, с белыми полосками шрамов, которые Мэтт раньше никогда не замечал. Хотя ведь это Мэтью вёл себя как последняя скотина, это Мэтью следил за ним, как маньяк, и это Мэтью врал всем вокруг.       Если бы он плотно не пообедал на работе, девятая кружка кофе сейчас наверняка бы уже вырвалась из него обратно — вот такое Мэтт чувствовал к себе отвращение, сидя на кухне тренажёрки и глядя на прекрасного и смущённо-виноватого Кевина. Они не разговаривали семнадцать дней вовсе не из-за несуществующой вины Кевина, эх…       — Вы такая… такая хорошая пара, — Кевин продолжал усугублять ситуацию, но Мэтью не находил в себе сил прервать его. — Я просто не хотел мешать. Это было неправильно? Чёрт, не думал, что ты расстроишься и подумаешь… ну, не знаю, что я просто потусовался у тебя и свалил?       Чёрное сердце Мэтта истекало мёртвой кровью прямо в желудок, и кофе всё-таки попросился и вышел наружу. Благо, добежать до туалета он каким-то чудом успел.       — Эй, ты там как, дружище?       Кевин стучался с такой осторожностью, словно и Мэтью, и дверь сортира были сделаны из стекла. Мэтт проигрывал всухую и не представлял, как можно что-то отыграть назад и не сделать вечер ещё хуже, чем он уже напортачил.       — Что-то мне херово, надо домой, — нашёлся он, и, всячески усугубляя страдания на лице, вышел. — Прости, потом поговорим, ладно?       Он не ждал ответа. Бежал к машине, бежал от тренажёрки цвета лежалого трупа, от запаха кофе и железа, от Кевина, который всё ещё думал, что виноват сам. Мотор завёлся с полтычка — спасибо, немецкое качество, — и Мэтт умчался прочь, оставляя Рэйнбоу-стрит позади, оставляя Кевина позади, оставляя последний шанс на честность позади.       Дома было темно. Странно темно для десяти вечера.       — Вай?       Он щёлкнул выключателем. Гостиная выглядела так, будто через неё прошёл ураган — точнее, так, будто Вайолет устроила генеральную уборку сразу со всех углов, но бросила на половине. На журнальном столике демонстративно лежала папка с документами из клиники. Не их папка — не та, что они подписывали вдвоём. Эта была персональная, с голубым корешком и печатью «конфиденциально».       Мэтт подошёл ближе. На верхнем листе — письмо извинений, уже открытое. Дата: три дня назад.       — Ага, — прозвучало сзади.       Он даже не услышал, как она вошла. Вайолет стояла в дверях спальни, не в его старой футболке, которую она всегда носила вечерами, а в чем-то своем, непривычном. Её волосы были влажными, она растирала в руках крем. Вай только что вышла из душа, но сейчас это ощущалось как-то неловко, как будто он застал чужого человека врасплох.       — Я ведь действительно подумала, что он красавчик, когда впервые увидела его в том кабинете, — продолжала она, как будто они вели этот разговор уже час. — Но потом он открыл рот, и… мы хорошо знаем, как это выглядело.       — А как это выглядело? — удивился Мэтью. Он что-то ничего настолько ужасного уже не мог припомнить, ну, кроме того, что был напрочь раздавлен распрекрасностью кандидата.       Вайолет посмотрела на него. Долго. «Если так она смотрит на своих подопечных — не удивительно, что у них у всех возникает только одно желание — замолчать и выполнять команды.»       — Ты защищал его, — сказала она наконец. — Тогда, в кабинете. «Только тело, не мозги». Помнишь?       Мэтт кивнул. Его горло пересохло.       — Я думала, ты просто… просто… Ну, как всегда, — она усмехнулась, и это была самая странная ее усмешка, какую он видел. — А ты уже тогда это задумал. Все знал, пока я подписывала бумаги о нашем ребёнке, читала отчеты клиники. О нашем, Мэтт. Не твоем и его. Нашем.       — Вай, я…       — Нет, — она подняла руку, и он замолчал, как по команде. — Сейчас я говорю. Ты молчишь. Это честно, правда? Ты же любишь молчать, раз уж решил, что можно мне вообще ни о чем не рассказывать, так?       Мэтт почувствовал, как что-то в груди ухает вниз. Она знала. Она знала про неделю, про фильмы и игры, про всё.       — А ведь папа Сэм ещё давно про тебя мне сказал…       — Что это он сказал? — Мэтт сорвался, слишком громко, слишком жалко. — Когда? Почему ты ничего не говорила?       — Погоди, я всё объясню на пальцах. Вот видишь — средний?       На этом Вайолет внезапно замолчала, зло глядя на Мэтью, который тоже не знал, что ещё сказать — только тупо смотрел на «фак» перед своим лицом и шмыгал носом. Средний палец, маникюр испорчен, лак облез на кончике — она грызла ногти, пока читала письмо, пока ждала его, а он в это время гонялся по району за Кевином и гордился собой.       Вайолет раньше никогда не грызла ногти.       — Ты не способен на семью, Мэтью, — сказала она вдруг тихо. — Ты способен на удобство. На вранье. На… на Кевина, который не задаёт вопросов, потому что он, бедняжка, верит, что ты хороший. А я — нет. Я больше не верю.       Она опустила руку. Мэтт хотел бы схватить её, хотел бы объяснить, что он не знал, как сказать, что боялся, что… но внутреннее «я» знало: всё это просто оправдание, а на деле есть только факты. Он солгал. Он даже не предпочёл Кевина ей — он предпочёл себя им обоим.       Дверь спальни закрылась. Не хлопнула — закрылась мягко, бережно, спасибо дорогим доводчикам. Мэтт остался стоять в гостиной и воображать средний палец, который она ему показала. Он всё ещё чувствовал его присутствие в воздухе, словно призрачный болт.       Наутро, пока он, замотавшись в плед, досыпал на диване, Вайолет уехала со всеми чемоданами. Он узнал об отлёте из соцсети — фото Вай в аэропорту, «Перу» на табло, геотег, гора чемоданов и подпись: «Новое начало. Без ЛИШНЕГО багажа». Мэтью чуть было не лайкнул по привычке, но вовремя остановился.       Пока он уныло завтракал, родители Вайолет прислали ему самые жуткие проклятия, какие можно было придумать: чтоб у Мэтта член отвалился.       «Отлично, геи знают толк в угрозах», — отозвалась агонизирующая совесть Мэтта. И прислали они это даже дважды — каждый со своего аккаунта. Великолепно: если бы у него было два члена, он бы и правда сильнее опечалился.       Пока он ехал на работу, Вайолет выслала ему подписанные электронные бумаги о разводе и отказ от ребенка, который к ней не имеет никакого отношения.       Не в пример своей бывшей жене, Мэтт промучился в состоянии овоща почти целую неделю, так и не решаясь сделать хоть что-то еще: позвонить Кевину после поспешного обещания «потом поговорим», подписать бумаги на развод или хотя бы даже попросить выключить в офисе кондей, который каждый день отмораживал ему одно ухо.       Но вот его глупый палец все же завис над номером Кевина, и он решил, что достоинство — это пережиток прошлого Мэтью Грина (ксанакс тоже внес свою лепту), написав короткое сообщение «Встретимся в той кафешке».       Кевин, конечно же, сразу согласился.       Это было то самое кафе-мороженое, где они ели ЗОЖ-мороженку втроём, где Кевин был окружён детьми, где Мэтт впервые почувствовал что-то похожее на настоящее. Теперь это казалось другой жизнью, рассказанной про кого-то третьего.       Он сходу заказал себе горячего шоколада и сделал глоток, почти задыхаясь от того, насколько он оказался густой и сладкий. Он так долго пил никакущий офисный кофе, что теперь это было всё равно, что проглотить кирпич.       Когда вошел Кевин, это невозможно было проигнорировать: словно Гулливер оказался в диковинном маленьком мире. Наверное, подумалось Мэтту, примерно так же Кевин ощущает себя дома у «ма» — вот почему ему и тут комфортно А есть ли вообще место, где ему не бывает комфортно?       Он поискал взглядом то, чего ещё не могло быть видно. Попытался угадать походку, осанку, что-то в движении плеч — но Кевин двигался как всегда: легко, небрежно, двухсотфунтовое божество, аккуратно лавирующее между маленькими столиками, стульчиками и бегающими детьми.       Кевин был в очках.       — Привет, — сказал он и улыбнулся — широко, беззаботно, с той самой улыбкой, которую Мэтт когда-то принял за глупость, а теперь осознал, что это просто…. Доверие.       Эта улыбка была такой знакомой, такой безопасной, что Мэтту на мгновение захотелось убежать. Просто развернуться и уйти, сохранив это, пока он все снова не испортил.       — Что закажешь? Я, может, как тогда… — начал Кевин, ныряя в одностраничное меню.       — Кевин, мне нужно кое-что сказать.       Тон его голоса, должно быть, выдал. Кевин замолчал, чистые голубые глаза с тревогой уставились в его, пронзая его мозг до самой души.       — Ты болеешь? — спросил он тихо. — Мэтт, если что-то серьёзно…       — Нет. То есть да. Но нет.       Мэтью помнил, как хорошо это сработало в прошлый раз, как Кевин надел очки и сказал «фуф, как гора с плеч». И он начал. С письма из клиники, с того дня, когда решил не говорить Вайолет. Продолжил с неделей, которую они провели вместе, с очками, с «люблю тебя», которое Кевин сказал легко, а Мэтт принял как приговор. Он говорил всё громче, быстрее, цепляясь за кучу сбивчивых торопливых слов как за спасательный круг — видел, как лицо Кевина меняется, но не мог остановиться. Это было как рвота в туалете тренажёрки: невозможно контролировать, невозможно остановить, только вывернуть всё наружу и надеяться, что после станет легче.       — …и теперь Вайолет узнала. Она уехала. В Перу, представляешь? Она отказалась от всего, сказала, что это не её ребёнок. И она права. Это… он наш с тобой. Но я не знал, как сказать, я боялся, что всё разрушится, если я…       — Ты знал, — тихо прервал его Кевин.       — Я… д-да….       — И не сказал мне.       — Я не мог…       — Зато сказал, что Вайолет в курсе. Что всё нормально. Что мы… — Кевин замолчал, моргнул, и Мэтт увидел, как он вспоминает. Каждое «всё хорошо», каждый «не волнуйся», каждый раз, когда Мэтью убеждал его, что они делают правильное дело. — Ты соврал мне дважды.       Мэтт замер, он ждал, что, несмотря на все это, Кевин скажет что-то утешительное, что-то… кевинское, как он делал это всегда. Ведь, черт возьми, это оказалось ужасно сложным — быть настолько честным, почти голым.       Но глаза Кевина уже смотрели на него по-другому.       — Я не знаю, кто ты такой, Мэтью. И я… Я не хочу знать.       Он просто встал, вздохнул и ушёл.       Мэтт посмотрел ему вслед, отмечая, как растворяется за дверью белое пятно его неизменной футболки, перевел глаза на пятно шоколада возле своей кружки и подумал, что это какая-то метафора, но он не мог сообразить какая. Всё внутри было пусто. Даже язвительное внутреннее «я» молчало — наверное, тоже сбежало от него. В Перу, в Сиэттл или Новосаратовку. А может, просто умерло от отвращения.       Он тоже встал, вздохнул и вышел, зачем-то перешел дорогу и выпил очень-очень плохой кофе на заправке. Машина сама нашла дорогу домой — спасибо немецкому качеству, опять — и он засел в пустой квартире, на диване, где Кевин оставлял свитер, где они спасали уродливых принцесс, где он накрывал спящее божество одеялом и воображал, что он заботливый, а не мудак.       Он продолжил ходить на работу. Это было странно — тело продолжало посещать совещания, руки печатали письма, рот произносил фразы вроде «рассмотрим квартальный отчёт». Коллеги смотрели на него с уважением: вот мотивированный Грин, какой ответственный, даже после развода не раскис.       Но он не сказал им, что развода не было. Что Вайолет просто улетела, что бумаги так и лежат на журнальном столике — он не подписал их, потому что подпись означала бы конец, а он всё еще трус и мудак.       Он пробовал звонить и писать Кевину.       Но Кевин больше ему не отвечал.