Дорогой Кевин

      Вернулась Вай, и все как будто бы тоже вернулось обратно: тихая семейная жизнь, рабочий кофе из автомата, раз в неделю отчет от клиники, куда исправно ходил Кевин. Кев, кстати, почему-то не звонил, не приходил и вообще словно испарился.       Нет, это было не странно – примерно такая же периодичность у их встреч была и до отъезда Вайолет, но после той недели разве не должно было что-то измениться?…       Мэтт нервничал.       Почему он нервничал? Ведь ничего не случилось, Кевин ничего не узнал, Вайолет ничего не узнала, все было по-прежнему.       Или все-таки нет.       Он отчаянно скучал по времени только с Кевином. По тому, как тот хозяйничал на кухне, чтобы порадовать его чем-то вкусным и простым, по тому, как он запрыгивал на диван, по разговорам «о глупостях», по смеху Кевина и его улыбке. Даже по своим собственным мыслям в отношении этого прекрасного создания, что готовилось подарить ему ребенка, он тоже дико скучал.       Мэтт посмотрел на накрашенные бесцветным лаком ногти на ногах жены, на ногах, которые лежали, по обыкновению, на его коленях, когда они смотрели телевизор вечером. Вайолет была привычной, да, предсказуемой в хорошем смысле, да и вообще хорошей женой и человеком уж точно куда лучше него, ужасного Мэтью, но…       «А может, ты ее просто не заслуживаешь?»       О, эта мысль на секунду даже показалась ему спасительной и прощающей, даже оправдывающей самые ужасные идеи, но лишь на секунду. А мог ли он, не заслуживающий Вайолет, заслуживать Кевина? Сто тысяч раз нет, конечно.       Он даже не смог рассказать, как обещал, про очки и зрение Кевина. Мэтью вообще не упоминал, что они встречались, пока жены не было. Надо ли добавлять, что полноценный рассказ об их целой неделе жизни вместе ему бы не приснился даже в самом кошмарном сне?       Внутренности Мэтта тянуло и крутило ежеминутно, когда он находился рядом с Вай. Он знал, что должен ей рассказать, хотя бы что-то из сокрытого, но боялся даже минимума. А в самые трудные моменты предполагал, что, начав, вообще не сможет остановиться и выложит вот прямо все – и тогда…       Что тогда – он не представлял. Неизвестное пугало до чертиков, и Мэтью молчал.       За все его двадцать пять лет Вайолет была единственным человеком, с кем он когда-либо чувствовал серьезную связь. Родители, ну да, родители… они о нем заботились как умели, в основном при помощи денег и репетиторов, и когда их крайне приличный и образованный сынуля женился на давней (и единственной) институтской подруге, они подарили им большую квартиру, большую машину и радостно свалили на большую виллу где-то в Полинезии, абсолютно уверенные в том, что создали идеального нового человека по идеальному шаблону. Идеальные же открытки приходили от них исправно на каждый праздник.       Вот только Мэтью (и он знал это с самого детства) никогда идеальным не был, а с момента знакомства с Кевином все чаще стал задумываться, что он еще хуже, чем сам о себе думал.       Вай переключила каналы, теперь они смотрели National Geographic, и на экране в ускоренной съемке высыхало озеро, оно серело, морщилось и трескалось, а посреди этой гадости камера фокусировалась на умирающей, застрявшей в иле и еле дышащей рыбе, Мэтт и сам затаил дыхание, он не отрываясь следил за ее утихающими движениями, пока та совсем не перестала дышать.       «Ага! – завопило внутреннее «я» Мэтью. – Как тебе такая квинтэссенция праха?»       Это было гнусно, конечно, и совершенно не терпимо – смешивать Шекспира с дохлыми рыбами, так что Мэтью сбежал в спальню, сославшись на завтрашнее раннее совещание.       Не было у него никакого совещания, и он все равно не уснул, пока Вайолет не насмотрелась телека и не нырнула в постель рядом с ним.       Он ничего ей не сказал, а она ничего не узнала, только привычно обняла его под одеялом, и успокоившийся Мэтью наконец-то уснул, так и не увидев, как с возвращением благодатного дождя в озере оживает холодная рыба.       Шел восемнадцатый день без Кевина и восьмая кружка кофе за день, Мэтью сидел за своим рабочим столом и страдал, словно школьница, влюбленная в студента: он далеко, она не может к нему приехать, у нее есть его фото, а он, вероятно, о ней даже не вспоминает.       Дурацкие пальцы Мэтта нащупали в кармане блистер ксанакса.       «Так вот кто ты, Мэтью Грин, всего лишь тупенькая малолетка, которая сама себе…» - привычно завело свою уничижительную песню внутреннее «я», но закашлялось и заглохло, когда сидевший в молчании и прострации реальный Мэтт вдруг произнес на весь офис:       - Почему это «не может»?       И сам себя испугался.       Коллеги, конечно, решили, что он просто на видеоконференции (эка невидаль), и когда он подхватил рюкзак и выскочил из офиса, еще и с уважением отметили, какой же Грин мотивированный и ответственный человек: до конца рабочего дня осталось всего десять минут, а он помчался решать деловой вопрос вживую.       Знали бы они, как низко он пал на этот раз…       Он мог просто заявиться к Кевину – ничего двусмысленного, просто в качалку, просто посмотреть, просто выпить кофе, просто поговорить. Но теперь Кевин – это было не просто, так решил Мэтт.       Он остановил машину напротив здания цвета трупа и стал чего-то ждать. Между «быть» и «не быть» он нашел третий вариант глагола: сталкерить. А что такого и кому от этого могло быть хуже? Ну, кроме внутреннего лингвиста, который умер сей же час, толком и не родившись.       - Я просто посмотрю, - убеждал он свое отражение в зеркале заднего вида, - просто посмотрю, как он, все ли в порядке.       «Все с ним в порядке, ты вчера отчет из клиники получил, дубина» - ответило отражение.       Спорить с собой очень уныло – ты всегда проигрываешь, а противник не стесняется в выражениях и всегда знает, как будет больнее.       Но добить сам себя он не успел: в этот момент Кевин и в самом деле вышел, окруженный полудюжиной пацанов разного роста и возраста. Похоже, это была уличная тренировка, потому что они вдруг всей кучей размеренно затрусили вниз по улице, Мэтью проводил их взглядом и вдруг опомнился: слежка ведь подразумевает под собой и преследование тоже.       Он поспешно завел тачку, кинематографично развернулся на узкой Рэйнбоу стрит и очень постарался не зафейлить свою первую в жизни слежку: уж на что-то должны были, наконец, сгодиться все просмотренные за двадцать пять лет детективы?       Что ж, спустя пару часов он даже начал гордиться собой: оставаясь на почтительном удалении, он не выпускал Кевина из виду, несмотря на сложный и путанный маршрут, которым тот передвигался. Они с мальчишками посетили с десяток спортплощадок, кто-то оставался там, кто-то присоединялся к оставшимся – Мэтью уже давно не различал первоначального состава, а по пути обратно к тренажерке Кевин, как оказалось, провожал всех своих подопечных до дверей их домов.       К тошнотному фасаду Кевин вернулся уже почти в сумерках и один, и когда его двухметровая вожделенная фигура скрылась за дверью, Мэтт выдохнул и устало опустил голову на руль.       - Эй, мужик! - на лобовуху аккуратно легла бита. – Те че надо?       В боковое стучал и нагло вглядывался какой-то парень, еще несколько окружали тачку по периметру.       - Слышь, че онемел? Те че от тренера надо, а?       Мэтт поднял руки, будто ему угрожали пистолетом, хотя кроме одной-единственной биты ничего опасного у пацанов не наблюдалось.       - Але!       Мэтью опомнился и чуть-чуть опустил стекло:       - В чем дело? Я просто паркуюсь…       - Слышь, не гони, тачка твоя заметная, засекли еще из тренажерки, мои парни следили за тобой – жопы отморозили и очень злятся. Последний раз спрашиваю: че надо?       Бита все так же аккуратно постучала по капоту, и дурацкие пальцы Мэтта похолодели, а желудок скукожился в колючего ежа. Внутреннее «я» ликовало:       «Это позор, дебила ты кусок, сталкером он себя возомнил! Долгожданная кара, ммм…»       - Эй, эй, Линдси, ты что это?       Какой знакомый баритон…       - Да мы тут муд… мужика поймали, извращенец какой-то, тренер Кев!       - Так, Линдси, мы же обсуждали: никакого оружия, бита – это для игры в бейсбол, так? Простите ее, сэр, подростки… М-Мэтью?