Фальшивый аккорд

      Руслан обгонял все встречающиеся машины и нарушал все возможные правила, когда мог. Страх, что будет уже поздно по приезду в больницу, пересиливал чувство самосохранения, и даже когда через несколько часов, уже в сумерках, когда он въехал на оживленные дороги, он едва ли снизил скорость. Руки Тушенцова уже болели и просили отдыха — настолько сильно он был напряжен, что почти не отпускал руль за всю дорогу. Все мысли были только о дороге, о том, чтобы успеть, чтобы все было нормально, и не только у него с Данилой.       Когда ему пришлось остановиться на первом длинном светофоре, он оперся локтями на руль и закрыл руками глаза. Мысленно он вернулся к оставленным друзьям. Сейчас он был уже спокойнее, и хотелось бы попросить у всех прощения за такое скотское отношение, но простят ли его? В сознании ярким кадром отпечаталось лицо Лизы, страдальческое, злое и напуганное одновременно. Враждебный настрой, исходивший от Никиты и Даши, чувствовался тогда, как удар под ребра, и сейчас продолжал больно давить на грудную клетку изнутри, норовясь разорвать ее. И причиной был сам Тушенцов — та еще скотина, мразь, готовая подстрелить собственных друзей. Разве это не должно было его веселить, как обычно, как он привык? Руслан уже никогда не забудет то недоверие, неуверенность в нем, которая вспыхнула в глазах Юлика и острым осколком прошлась прямо по сердцу.       Юлик убивал получше всякого оружия, прожигал изнутри и рвал все живое на кусочки.       Хотелось прямо сейчас отвезти Даню в больницу и сразу поехать за телефоном, чтобы поговорить, спросить, все ли нормально у остальных. Он верил в Онешко, безусловно, но признать его самостоятельным мальчиком не получалось. Не хотелось. Дело было теперь даже не в том, что ему шестнадцать — Руслан прекрасно осознавал, что его возраст точно не соответствует тому, что внутри Юлика, дело было в его восприятии. Тушенцов видел его всего, разного, и он очаровывал парня, его не хотелось никому отдавать, не хотелось, чтобы он становился слишком самостоятельным. Потому что на кой черт тогда нужен сам Руслан?       Они с Даней наконец вывернули на дорогу, которую Тушенцов знал хорошо, пусть они все еще были далеко от их района. Совсем рядом должна быть больница, в которой работает старый знакомый Руслана — Гена Фарафонов*. Сейчас Руслан мог рассчитывать только на помощь проверенных людей, потому что ему бы точно потребовалось оставить друга в больнице на неопределенный срок и уехать по своим делам. Да и получать информацию о состоянии Данилы он сможет только через знакомых — его, как друга, не допустили бы.       Тушенцов завернул к воротам территории больницы и вылез из машины. Ему оставалось надеяться, что он сможет дотащить Даню до дверей и Гена все еще был на смене. Почти сразу вскроется, что у Кашина пулевое ранение, это вызовет много вопросов и Руслан огребет по полной, если ему не помогут замять этот неуместный факт. Данила мутным взглядом окинул больницу и почти лег на подставленное ему плечо. Двигаться было очень трудно, все мышцы сковывал озноб, а перед глазами плясали темные круги от недостатка кислорода. Парень почувствовал, как они зашли в теплое помещение больницы и отключился. — Позовите врача! — Руслан аккуратно уложил друга на мягкую скамейку и подбежал к стойке, за которой тут же заметалась медсестра. Она набрала номер на стационарном телефоне и вызвала носилки. — С какой проблемой обращаетесь? — взгляд девушки на секунду оказался на бессознательном теле позади Руслана. — Подозрение на сепсис. До потери сознания поднялась температура, появилась одышка, пульс был сильно учащен, местами появлялся озноб. История болезни чиста, предположительный очаг заражения — рана, — протараторил Тушенцов, почти свесившись за стойку и смотря по камерам, как к ним приближаются несколько человек с носилками. — Скажите, Геннадий Фарафонов еще здесь? — Да, в кабинете рентгена, — девушка, понимая, насколько все серьезно, испугалась и отвечала робко. — Его тоже позвать? — Да, — только и сказал Руслан, наблюдая за тем, как Кашина уже увозят дальше по коридору: он не мог за ним пойти. — А вы кем приходитесь пострадавшему? — смутившись, спросила медсестра, набирая уже другой номер. — Друг, — Тушенцов отвечал односложно, потому что нервов уже не хватало на страх этой бестактной девчушки, на свою полную беспомощность и на беспокойство за всех, кроме себя. — Хорошо, а вы не знаете, как мы можем связаться с родственниками вашего друга? — голос Медсестры был все тише и выбешивал парня, но вместо ответа он отошел от стойки навстречу знакомому лицу. — Давно не виделись, черт, — Гена крепко пожал руку приятеля и перехватил папку со снимками поудобнее. — Странно, что ты на работу ко мне заскочил. Рассказывай, что произошло. — Помнишь Даню? — Руслан оглянулся и предложил Фарафонову отойти немного подальше, чтобы явно заинтересованная медсестричка их не подслушивала. — Я его к вам сейчас доставил. Скорее всего, у него заражение крови. — Йоу, стой. Каким боком? — Гена даже изумленно поднял брови. — Левым, — съязвил Тушенцов и тут же помотал головой: не к месту были его кривляния. — Пулевое ранение. Пожалуйста, давай без вопросов, если надо — все объясню как-нибудь потом. А сейчас мне нужна твоя помощь. — Так, и сколько документов мне придется подделать? — парень сменил тон на деловой и скептически посмотрел на Руслана. — Много. Информируй меня, что с ним происходит, и не давай связаться с его родаками. Сирота — и все на этом. И не дай полиции узнать, что рана от огнестрела, хорошо? Нахуй сейчас этих ментов, от них одни только проблемы, — парень поморщился и поджал губы: все, что он просил, было настолько заоблачным. Но согласиться на меньшее он не мог. — И как ты себе это представляешь? — Гена, откровенно говоря, охуел от таких требований. — Мне придется половину больницы подкупить, чтобы это хотя бы до ментов не дошло. — С меня потом причитается на несколько твоих жизней вперед, — Руслан исподлобья посмотрел на приятеля, но внутри него все подрагивало от страха, что он может отказать.       Конечно, соглашаться на такое было безумием. Нарушение закона по половине статей, огромные траты, огромные риски. Если бы к самому Тушенцову пришли бы с такой просьбой, он почти с первых же слов нахуй бы послал таких шутников, потому что эта идея была сейчас сродни тому, чтобы повесить на себя самые вкусные стейки на земле и выбежать в вольер с голодными тиграми. Руслану только и оставалось надеяться, что Гена не растерял того духа авантюризма, который понравился ему несколько лет назад. Но надежда была слабой, как тростинка, и все сильнее гнулась под молчанием приятеля Тушенцова. — С тебя причитается полная стоимость всех взяток, которые я дам, и ящик хорошего коньяка за все мои потраченные нервы, — Фарафонов, кажется, увидел, сколько отчаяния внутри Руслана было, и в этот момент парень ему чуть ли не на шею от благодарности запрыгнул. — А потом и объяснение пиздеца, который с вами происходит. И помни, я тебя насквозь вижу! — Верю, — Тушенцов даже издал короткий смешок. — Спасибо. Присылай мне всю информацию на телефон, я сам тебе напишу. У тебя же номер не сменился? — Нет. Спасибо ты мне скажешь другим образом, а теперь иди отсюда, пока не спалил револьвер, — Гена понизил голос. — Кстати, на него я могу тоже претендовать? — Как только он мне будет больше не нужен, — Руслан кивнул и посмотрел в сторону выхода. — Ладно, буду ждать твоих сообщений. Скорее всего, я здесь в скором времени больше не появлюсь, только чтобы забрать Даню. Оплату принесу тебе домой. — Ага, — хмыкнул Фарафонов. — Ладно, до встречи тогда.       Тушенцов вышел из больницы и еле удержался от крика. Ему надо было держать себя в руках, несмотря на то, что он один, ему плохо, его друг умирает, а еще четыре неизвестно где и неизвестно как они. А прямо сейчас ему надо было ехать домой к Лизе за своим паспортом, который, в отличие от тех же документов Дани и Неред, которые скидывали все важные вещи во время их побега, был благополучно забыт. Без него он не смог бы зарегистрировать новую симку и связаться с остальными, может, взять еще чего-нибудь нужного. После такого большого промежутка времени, когда они все держались вместе, было так неуютно знать, что сейчас все зависит только от одного Руслана.       Парень сел в машину и сразу приготовил Данин дубликат ключей. Рюкзак Кашина остался в машине вместе со всеми остальными вещами, и Руслан с сочувствием подумал, что Лизе будет трудно на них смотреть и понимать, что ее парень далеко и неизвестно, живой ли он вообще. Так же как и Тушенцов сейчас мог только догадываться, живы ли остальные, в порядке ли Юлик.       Он так долго не протянет.       Он должен быть там, рядом с ним, помогать ему, а не подвергать себя и их опасности. Без него было уже как-то неправильно, будто все вдруг в жизни Руслана перемололи, скинули в одну кучу, а потом еще и забрали часть. Онешко уже был чем-то естественным в его жизни, и без этого естества Тушенцов начинал чувствовать себя сломанной игрушкой. Без этого чертового мальчишки было дурно.       Руслан поехал к их дому, сделав огромную петлю, чтобы не ехать через центр и не попасть в многочасовые вечерние пробки. Москва никогда не спала, и это было тем, что манит к себе, но к тому же это было просто проклятьем. Вечно перегруженные дороги, вечно людные улицы, вечное ощущение бесполезности своего существования посреди карнавала жизни и свершений. Тушенцову иногда было до тошноты противно смотреть на все это цветастое торжество — у него были свои серые очки, покрытые копотью от сигарет, пятнами от бухла и крови, через которые это все выглядело чересчур нелепо.       Тушенцов вырулил на изученные до каждого дорожного знака дороги и мысленно перекрестился. Шанс того, что их после долгого отсутствия будут пасти в их же районе, был мал, но все еще нервировал и заставлял оглядываться каждую минуту по сторонам. Паника Руслана жила отдельной от него жизнью и устраивала парню эмоциональные американские горки. Она то затаивалась где-то на задворках сознания, то от нее все пятнами шло перед глазами.       Руслан достал шарф из своих вещей и замотал им половину лица. Конечно, это никак не поможет, если вдруг он наткнется на людей ордена, но самому было так спокойнее. Он еще раз осмотрел двор из машины и вышел из нее в знакомый и почему-то очень тихий двор.       Что-то неуловимо изменилось. Не только на этом дворе, который вызывал так много смешанных эмоций, но и на всем доме Лизы почти была видна серебристая пелена чего-то одинокого, засыпающего и медленно умирающего в своей тоске. Это мертвое спокойствие заполняло все тело вязким равнодушием и легкой грустью по тому, что не свершилось. А ведь у них правда все могло быть иначе, если бы Руслан еще тогда, около года назад, согласился бы на сделку. Он бы не встретил Юлика, никто бы о нем не узнал, парень прожил бы свою скучную и полную страха жизнь. Он бы даже не думал об Онешко. Все бы было… хорошо.       Руслан не дышал. Он слушал удары своего сердца и отсчитывал их, будто когда он досчитает, что-то поменяется. Было потрясающе тихо. Тушенцов будто умер со всем этим маленьким двориком и высоким домом — а ведь все это и правда было мертво для него, имело такое же значение, как умерший дальний родственник. Приходило сожаление, что мало общался с ним, что не проводил достаточно времени, и хотелось последний раз посмотреть на фотографию с ним, а потом сжечь. Потому что это прошлое, оно не имеет значение, и материальные вещи ему не нужны. Только пронзительная серебристая тоска иногда будет укутывать сердце, и в груди будет его бить о ребра, желая вырвать, заставить выйти ноющее чувство наружу. Она проживет дольше самого этого дальнего родственника. Может, ненароком она заденет других, и через короткое сообщение, через маленькую строчку, проберется дальше.       Тоска поистине бессмертна.       Руслан открывает дверь подъезда — то ли ее смазали наконец, то ли тишина была настолько густой, что она поглотила собой ее протяжный скрип, и вызывает лифт, не слыша и его звуков. Парень думает, что оглох, но не может удивиться или насторожиться этому чувству. Его, как и скрежет раскрывшихся дверей, проглатывает скребущее чувство внутри. Тушенцов поднимается на нужный этаж и проходит еще два пролета, чтобы оказаться перед такой знакомой ему дверью.       Кажется, Руслан нашел источник этой серебряной паутины. Тихая квартира встретила его разбитым вдребезги прошлым и молчаливым укором, с которым может смотреть только мама на сына, который предал ее, оставил, никому ненужную и одинокую. Руслан сделал несколько шагов и не смог пойти дальше.       Воспоминания нахлынули пугающей сильной волной. Как он впервые сюда пришел, как тихо радовался, когда смотрел на счастье друга и такую же окрыленную Лизу, как он сам ходил со съехавшей набекрень крышей за Настей. Как они впервые поцеловались в коридоре, украдкой, на прощание. Это ведь была первая настоящая любовь Руслана, самая чистая из всех чувств, что были у него, и она опутывала, тянула на дно. Тушенцов вспомнил, как почти впервые за несколько лет рыдал, окруженный Даней и Лизой, и как не мог встать с постели еще месяц.       Он помнил, как быстро заменил свою боль злостью на все живое и мертвое, и насколько крепко она впиталась в него со временем, насколько нестерпимым он стал после Насти, которая сдерживала всю эту грязь. А потом пришла Каплан. Она была полной противоположностью Шпагиной, но Руслан догадывался, зачем Лиза решила добавить ее в их компанию. Сначала он злился на нее, но потом понял, что самой девушке это нахер не сдалось, и они даже сдружились.       А потом пришел Юлик. Пришел, и почти одним движением сломал все, что так долго строил Тушенцов, перекроил это под себя и оставил всех довольными. В нем было хорошо все, и Руслан, такой непокладистый, поломанный, стал плавиться под ним, как кусочек льда.       Признание. У него, наконец-то, получилось признаться хотя бы самому себе.       Руслан больше не мог медлить, здесь все еще было опасно. Он поискал на полках в коридоре и вытащил из пыли и прочего барахла свой паспорт. Сунув его в карман, он прошел чуть дальше в комнаты и захватил нужную мелочевку: немного оставшейся налички, еще один фонарик на солнечной батарее, охотничий нож Дениса, несколько вещей из одежды и закинул это все в рюкзак. Оцепенение пропало, на улице вдруг поднялся ветер, будто понимал перемены в Руслане, был недоволен ими, и бурлил, предупреждал, что надо одуматься.       Тушенцов в последний раз окинул решительным взглядом квартиру и быстро вышел из нее, запирая на ключ. Он решил спуститься по лестнице, и, выбежав во двор, он задрал голову. В глазах блеснул азарт, а на губах расплылась кривая улыбка.       Он сжег эту чертову фотографию, которая держала его якорем и не давала двигаться дальше. Все, что было после нее — это пьянящий своей свежестью и холодом злой ветер, голодное желание жить и потребность быть там, где он должен — рядом с мальчиком с глубоким каштановым цветом волос и черными, такими же сумасшедшими, как у самого Руслана, глазами.