Без тебя...

Новое утро оказалось таким же свинцовым и дождливым, как предыдущее. Во время завтрака Хагрид за преподавательским столом опять не появился. Гермиона широко зевнула и налила себе кофе. Я с усилием попытался не обращать внимание на шепотки за спиной: казалось, что все взгляды и разговоры только о нас. Впрочем, у Гермионы был очень довольный вид. На уроках нам опять вдалбливали, что СОВ это очень важно, и это скоро стало напоминать заезженную пластинку. Нет, нет, что вы, я не против напоминания, просто это сильно раздражает. Малфой вывел меня из себя на уроке по уходу за магическими существами, но благодаря опять же Гермионе, я смог себя сдержать в руках. Когда мы шли на травологию, мы встретили Полумну Лавгуд. Она плелась в хвосте своего класса. Нос у нее был запачкан землей, длинные волосы собраны в узел на макушке. Когда она увидела меня, ее выпуклые глаза от волнения вытаращились еще сильней, и она двинулась прямо ко мне. Многие одноклассники с любопытством повернули головы. Полумна набрала побольше воздуха и, не здороваясь, выпалила: — Я верю, что Тот-Кого-Нельзя-Называть возродился, и я верю, что ты дрался с ним и спасся. — Э... да, — неуклюже сказал я. Уши Полумны были украшены серьгами, похожими на оранжевые редиски, что явно не укрылось от внимания Парвати и Лаванды: они хихикали и показывали пальцами на ее мочки. — Смейтесь сколько хотите! — повысила голос Полумна, которой показалось, что они потешаются над ее словами. — Было время, когда люди считали, что на свете нет таких существ, как бундящая шица и морщерогий кизляк. — Так ведь они были правы, разве не так? — с раздражением сказала Гермиона. — На свете действительно нет и не было таких существ. Полумна бросила на нее уничтожающий взгляд и метнулась прочь. Редиски в ее ушах бешено раскачивались. Теперь уже не только Парвати и Лаванда покатывались со смеху. — Сделай милость, перестань обижать единственного человека, который мне верит, — попросил я Гермиону по дороге в класс. — Не прибедняйся, Гарри, найдутся и другие, — возразила мне Гермиона. — А про эту Полумну Джинни мне все рассказала. Она верит только тому, что ничем вообще не доказано. От дочки человека, который издает «Придиру», другого и ждать нельзя. Я вспомнил зловещих крылатых лошадей, которых увидел в первый вечер. Полумна сказала, что тоже их видит. На душе у меня стало еще тяжелей. Неужели она лгала? Его размышления на эту тему прервал, подойдя ко мне, Эрни Макмиллан. — Я хочу, чтобы ты знал, Поттер, — произнес он громким, звучным голосом, — что на твоей стороне не только сумасшедшие. Я лично верю тебе на все сто. Моя семья всегда стояла за Дамблдора, и я тоже буду за него стоять. — Э... спасибо большое, Эрни, — сказал я и удивленно, и обрадованно. Хотя Эрни мог бы выразиться и не так торжественно, мне в теперешнем настроении очень кстати пришлось заявление о поддержке со стороны человека, у которого в ушах не болтаются редиски. От слов Эрни улыбка с лица Лаванды Браун мигом исчезла, и, поворачиваясь к Гермионе, я краем глаза заметил выражение лица Симуса — смущенное и упрямое. Профессор Стебль начала урок, конечно же, с наставлений по поводу важности СОВ. Я бы не возражал, если бы учителя уже и перестали им это вдалбливать; стоило мне вспомнить, сколько назадавали на дом, как внутренности словно скручивало жгутом. Это ощущение было особенно сильным в конце урока, когда Стебль задала очередную письменную работу. Утомленные и крепко пахнущие драконьим навозом, который был любимым удобрением профессора Стебль, гриффиндорцы потянулись обратно в замок. Разговаривали мало. Позади был еще один трудный день. Мне очень хотелось есть, и поскольку в пять был первый сеанс наказания, назначенного профессором Амбридж, я сразу же, даже не занося сумку в башню Гриффиндора, отправился на ужин. Перед тем неизвестным, что меня ожидало, надо было подкрепиться. Но не успел я войти в Большой зал, как раздался громкий сердитый возглас: — Эй, Поттер! — Что еще? — устало пробормотал я и, обернувшись, увидел Анджелину Джонсон, которая, похоже, была вне себя от гнева. — Я тебе сейчас объясню, что еще, — сказала она и, двинувшись прямо к мне , жестко ткнула меня в грудь пальцем. — Как это ты ухитрился заработать наказание на пять вечера в пятницу? — Что? — спросил я. — Не по... ах, да, вратарские испытания! — Вспомнил! — возмущенно крикнула Анджелина. — Я же говорила, что мне нужна вся команда, что я хочу посмотреть, как впишется новый игрок! Разве ты не знаешь, что я специально заказала на это время поле? А теперь ты вздумал уклониться! — Ничего я не вздумал! — возразил я, обиженный этой явной несправедливостью. — Меня наказала Амбридж, потому что я сказал правду про Сама-Знаешь-Кого. — Ну, так иди теперь к ней и проси освободить тебя в пятницу, — яростно потребовала Анджелина. — Как будешь ее уговаривать — меня не касается. Можешь, если хочешь, сказать ей, что Сам-Знаешь-Кто — плод твоего воображения. Но в пятницу изволь быть! Она резко повернулась и унеслась прочь. Я только вздохнул: знал, что Амбридж меня не отпустит. Гермиона обещала ждать меня в гостиной, и я пошел на сеанс наказания. Кабинет изменился до неузнаваемости. На все поверхности были наброшены ткани — кружевные или обычные. Стояло несколько ваз с засушенными цветами, каждая на своей салфеточке, а на одной из стен висела коллекция декоративных тарелочек с яркими цветными котятами, которые различались, помимо прочего, повязанными на шею бантиками. Котята были такие мерзкие, что я ошеломленно пялился на них и пялился, пока профессор Амбридж снова не заговорила. — Добрый вечер, мистер Поттер. Я вздрогнул и обернулся. Я потому не сразу ее заметил, что ее мантия с ярким цветочным узором уж слишком хорошо гармонировала со скатертью на письменном столе. — Добрый вечер, профессор Амбридж, — деревянным голосом отозвался я. — Ну что ж, садитесь, — сказала она, показывая на маленький столик, покрытый кружевной скатертью, у которого она заранее поставила стул с прямой спинкой. На столике, явно дожидаясь меня, лежал чистый пергамент. - Теперь, мистер Поттер, вы напишете для меня некоторое количество строк. Нет, не вашим пером, — добавила она, когда я потянулся к сумке. — Вы воспользуетесь моим пером, специальным. Вот, пожалуйста. Она протянула мне черное перо, длинное и тонкое, с необычно острым кончиком. — Я попросила бы вас написать: «Я не должен лгать», — мягко сказала она. — Сколько раз? — спросил я, довольно убедительно имитируя вежливость. — Столько, сколько понадобится, чтобы смысл впечатался, — ласково ответила Амбридж. — Приступайте. Она отошла к своему столу, села и склонилась над стопкой пергаментов, которые скорее всего были сданными на проверку письменными работами. Я приподнял острое черное перо, но понял, что кое-чего не хватает. — Вы не дали мне чернил, — сказал я. — О, чернила вам не понадобятся, — заверила его профессор Амбридж с крохотнейшей смешинкой в голосе. Я поднес острие пера к бумаге и вывел: «Я не должен лгать». Я испустил вздох боли. Слова, появившиеся на пергаменте, были написаны чем-то ярко-красным. Те же слова возникли и на тыльной стороне моей правой руки, будто проведенные скальпелем; но не успел я отвести взгляда от свежих надрезов, как их затянуло гладкой кожей — осталась лишь небольшая краснота. Я оглянулся на Амбридж. Она смотрела на него, растянув в улыбке большой жабий рот. — Да-да? — Нет, ничего, — тихо сказал я. Я снова посмотрел на пергамент, поднес к нему перо второй раз, написал: «Я не должен лгать» — и опять почувствовал жгучую боль в руке. Вновь слова были вырезаны на коже, и вновь надрезы затянулись секунды спустя. И так пошло дальше. Раз за разом я выводил на пергаменте эти слова, выводил, как мне стало понятно, не чернилами, а собственной кровью. Раз за разом невидимый скальпель вырезал эти слова на моей коже, которая потом затягивалась, но только до того момента, как я опять касался пером пергамента. За окном кабинета Амбридж стало темно. Я не спрашивал ее, когда это кончится. Я ни разу даже не поглядел на часы. Я знал, что она смотрит на меня, дожидаясь признаков слабости, и не собирался их выказывать, пусть даже придется просидеть тут всю ночь, вспарывая этим пером собственную руку... — Подойдите сюда, — сказала она наконец. По моему ощущению, прошло несколько часов. Я встал. Правую кисть сильно саднило. Опустив на нее взгляд, я увидел, что надрезы затянулись, но кожа всюду красная, воспаленная. — Дайте руку, — промолвила профессор Амбридж. Я протянул ей руку. Она взяла ее в свою. Когда она дотронулась до руки толстыми пальцами-обрубками, на которые были надеты уродливые старомодные перстни, я с трудом подавил судорогу. — Увы, увы, увы, результаты пока скромные, — сказала она, улыбаясь. — Что ж, продолжим завтра вечером, не так ли? Можете идти. Я без единого слова вышел из кабинета. В школе было совершенно безлюдно; наверняка уже перевалило за полночь. Я медленно двинулся по коридору, но, повернув за угол и зная, что отсюда она уже не услышит шагов, бросился бежать. Рука, точнее рана на руке вскрылась. Я успел добежать до туалета, где постарался промыть кровоточащую все больше руку. Но тут у меня резко схватило голову, и свет словно выключили – я потерял сознание от болевого шока…