Серебряная песнь

      Она не знала точно, сколько дней провела в кромешной темноте.       Время для нее теперь измерялось посещениями Лии. Когда с тихим скрипом открывалась дверь, впуская внутрь робкий отблеск света из коридоров, и звучали осторожные шаги и вздохи служанки, Берилл понимала: пришло время обеда, или ужина, или завтрака.       Лия ставила на стол поднос с едой и обращалась к госпоже — аккуратно, будто к больной:       — Миледи, могу ли я что-то сделать для вас?       Иногда, когда комната выстывала настолько, что для тепла не хватало даже медвежьих шкур с кровати, Берилл просила развести огонь в очаге. Но чаще всего лишь молча отправляла девушку прочь. Ей нравилась темнота, заполнившая комнату, и просоленный холод, проникающий сквозь щели в окнах со стороны океана. Нравилось ощущение невесомости, возможность на миг поверить, что она находится за пределами внешнего мира, что страшные события, в одночасье уничтожившие и прежнюю жизнь, и надежды на будущую — лишь плод воображения.       К еде Берилл почти не прикасалась, питаясь вином и кусками холодного мяса. И еще мечтами о возмездии.       Темнота никогда не оставляла Берилл в одиночестве. Стоило ей хоть ненадолго смежить веки, как перед глазами тут же вставало лицо принца, сведенное судорогой страдания. Он спрашивал ее: «чего ты хотела?». Она слышала этот вопрос беспрестанно, но так и не придумала на него хоть сколько-нибудь достойного ответа.       Она хотела власти, уважения, признания… любви и ласки от принца, жарких поцелуев и нежного шепота, щедрых улыбок и легких касаний — всего того, о чем мечтает любая девица на выданье. Хотела взять на руки своего младенца — наследника целого королевства, хотела остаться в истории мудрой и милосердной королевой…       «Разве это так много?»       Она не успевала сказать об этом принцу даже в собственных видениях — его лицо тут же сменялось другим. Лисьим, по-южному острым, с тонкой линией подбородка и большими зелеными глазами. Это было омерзительно прекрасное лицо, которое ей хотелось разбить, как зеркало, чтобы оно пошло трещинами. Лицо человека, которого она почти полюбила, которого почти хотела назвать своим другом, пусть даже он не был и никогда бы не стал ей ровней.       Отметины от его пальцев почти сошли с запястий, но впечатались где-то глубже, под кожей, и навеки оставили напоминание о том, что никому нельзя доверять. Что нельзя считать, будто можешь обыграть всех своим умом.       И еще — самое болезненное и унизительное — напоминание о том, что она всего лишь женщина.       «Он сильнее меня. Даже чертов мальчишка сильнее меня!»       Будь она мужчиной, с ней не справились бы так легко, не заставили покинуть столицу как воришку — тайком и под покровом ночи.       В мрачном молчании рядом с лицом Цоизита постепенно выплывали другие, холодившие сердце Берилл не хуже просоленного ночного ветра. Еще трое с холодными взглядами и каменными выражениями. О, они казались спокойными и даже огорченными, но Берилл знала, что сердца их ликуют от ее поражения. Принцевы ищейки давно желали от нее избавиться, и она по неосторожности сама дала им ключ к победе. Вложила в руки кинжал и добровольно подставила горло.       Глупая, недальновидная девчонка!       Еще к ней приходил отец, сопровождаемый ознобом по коже и слабым запахом кислого вина. Лицо у него было неподвижным и серым, таким же, каким она видела его в последний раз — на алтаре в Золотом храме. Он не говорил ей ничего. Его мертвые уста были надежно запечатаны, но иногда, в самых страшных из ее кошмаров, глаза, подернутые туманом смерти, смотрели на нее разочарованно.       Берилл подвела его. Он мечтал возвеличить свой дом, украсить золотой короной древний герб. А что теперь? От могущественного когда-то дома осталась лишь никчемная изгнанница, которую теперь может взять в жены разве что рыцарь, да и то лишь из жалости.       Она могла бы стать королевой. А кем стала? Жалкой тенью.       Но ты все еще хочешь стать королевой?       Теперь этому уже не бывать. Королевой Терры станет другая.       Ее лицо тоже навеки застыло во тьме вокруг Берилл. Круглое и блеклое, как полная луна, лицо молодой девчонки с глазами-блюдцами и вздернутым острым носиком. Соломенные косы до самого пола, тонкие ручки-веточки, фигура ребенка, а не женщины. Таких полно в деревнях у Соленого моря, у стен Иллюзиона и на северных ледниках. Их отцы выпекают хлеб или куют мечи, матери штопают и стирают, а сами они подрабатывают в цветочных лавках и мечтают, что однажды какой-нибудь лорд влюбится в них и увезет в свой замок. Если бы Берилл увидела ее на улицах столицы, прошла бы мимо, даже не заметив.       Но эта была особенной.       И такой ее делало не платье из дорогого и тонкого меркурианского шелка, который сама Берилл носила лишь несколько раз в жизни, и не крупные жемчужины в тщательно заплетенных косах, не серебро браслетов, что звенели на тощих запястьях.       Нет. Она была особенной, потому что рядом с ней принц Эндимион улыбался как мальчишка.       Берилл знала это, потому что видела своими глазами.       Когда долгие дни изгнания стали невыносимы, а от привкуса морской соли в блюдах уже тошнило, Берилл взяла у Лии одно из ее платьев, накинула на плечи старую дырявую шаль из сундука в комнате Теллины, и не узнанной вернулась в столицу.       Она впервые посетила Иллюзион так — через Западные ворота, возле которых раскинулся столичный рынок, как сотни и сотни простолюдинов, что ежедневно стекались сюда в надежде на новую жизнь.       Берилл не нужна была новая жизнь — она хотела вернуть себе старую.       Крепость Шипов возвышалась вдалеке, надменная и недосягаемая, с темными стрелами башен и ажурной паутиной подвесных мостков, и Берилл едва сдержала слезы, когда подумала, что до этого могла смело войти в украшенные пегасами ворота, и каждый охранник почтительно склонялся бы перед ней. Теперь же приходилось идти, самой низко опустив голову, в громогласных рядах кухарок и прачек, от которых несло кислой капустой и рыбой.       С этой говорливой толпой Берилл пробралась на нижние этажи, где дышала жаром свежего хлеба и свиного окорока промасленная кухня. Тут же стало нечем дышать, голова закружилась. Какая-то старуха схватила ее за руку и принялась отчитывать за нерасторопность, словно недалекую девицу. Не до конца зажившие синяки на запястье вспыхнули новым приступом боли, из глаз брызнули слезы; вырваться из крепкой хватки никак не удавалось, хотя Берилл и извивалась змеей.       Быть может, тут ее необдуманное путешествие и закончилось бы, но вдруг, очень вовремя, щуплый поваренок не удержал огромную кастрюлю с тушеным рагу. Раздался оглушительный звон чугуна о камень, горячая густая жижа хлынула на пол, заливая носки сапожек и ботинок, кухарки завизжали от неожиданности. Старуха отвлеклась, Берилл пнула ее под жирную коленку и выскочила в коридор, заливаясь слезами и потирая синяки.       Сначала южный ублюдок, потом кухарка… с тобой обращаются хуже, чем с нищенкой!       Гнев ненадолго пересилил осторожность, и, свернув в один из главных коридоров нижних этажей, она едва не налетела на лорда Джедайта, который разговаривал с начальником охраны. Сердце испуганно замерло, но мужчины были слишком увлечены спором, и не обратили внимания на служанку, мышкой проскользнувшую мимо. А она, спрятав лицо в шали, припустила по коридору и не могла остановиться до тех пор, пока не оказалась в другом конце замка, рядом с оранжереями.       Глядя на то, как мелко дрожат пальцы от страха разоблачения, Берилл поняла, что ее путешествие — это верх глупости.       Проникнуть в замок, куда ей королевской волей запрещено было появляться, лишь затем, чтобы еще раз увидеть принца из своих грез! Если ее поймают, то уже не будут так милосердны — королевский палач снесет ей голову прямо на городской площади.       Или же это сделают тихо, не привлекая лишнего внимания? Тогда, возможно, честь обезглавить ее достанется Кунциту. Рука у него была тяжелой и твердой, а удар — точным и сильным. Три года назад, на турнире в честь начала сбора урожая, Берилл видела, как лучший друг принца в финальном поединке едва не лишил руки какого-то западного лорда с двумя звездами на щите. Удар казался неминуемым. Толпа затихла в ожидании крови, сама Берилл от любопытства даже привстала на месте, сжав в руках тонкий лиловый платок. Но в последнее мгновение Кунцит успел сместить меч чуть левее, и сталь проехалась по наплечнику противника. Рыцарь не удержался в седле и кулем свалился на землю, скрывшись в клубах желтой пыли.       В тот день Кунцит стал чемпионом, но принял это звание с таким же холодным равнодушием, с каким принимал все — и похвалу, и оскорбления. Он проехал на своем гнедом коне круг почета, а после остановился перед Берилл и вручил ей темную розу из королевского сада. Не потому, что на самом деле считал ее самой прекрасной из дев, и не потому, что желал назвать своей леди. Просто он не знал других присутствующих на турнире дам достаточно хорошо.       Или же был уверен в том, что Берилл не надумает себе романтической чуши из-за одной розы.       Она приняла цветок со сдержанной и робкой улыбкой, а в ответ вручила победителю свой платок. Возможно, он до сих пор хранится где-нибудь в сундуках этого северного угрюмца.       Сумеет ли Кунцит занести свой меч над ней? Вспомнит ли, что однажды короновал ее Девой Турнира?       Хвала богам, ни Кунцита, ни кого другого из друзей принца она больше не встретила. Зато Эндимиона нашла очень быстро — в саду его матери, там, где он всегда находил уединение для размышлений.       Берилл не знала, что надеялась увидеть. То, как принц страдает из-за своего решения изгнать ее? Как скучает по подруге своих детских игр? Как сидит в одиночестве, прекрасный в своей печали, и обдумывает, не вернуть ли ее обратно, подарив королевское прощение?       Чего бы она ни хотела, все это обернулось прахом.       Принц не думал о ней — он был слишком занят прогулкой с незнакомой луноликой девицей.       Берилл смутно помнила, как вернулась обратно в отцовский замок. Вдова уберегла ее от разбойников и насильников: по пути ей встретился лишь добродушный толстый рыбак. Он возвращался после торговли домой, в деревню Зеленые камни, расположенную неподалеку от замка Берилл. Рыбак, видимо, принял ее за одну из служанок отца, и всю дорогу угощал кислыми зелеными яблоками и развлекал шутками.       Берилл не ела и не слушала. Она не могла перестать думать о Крепости Шипов, оставленной за спиной. О принце и девчонке в саду, о сердитом голосе Джедайта, о горячей потной ладони кухарки.       Ее унизили, отпихнули в сторону как надоедливого щенка, забыли…       Берилл вошла в свой замок будто в полусне, не обращая внимания на рыдающую рядом Лию, уже решившую было, что госпожа прыгнула из окна в холодные воды океана. Равнодушно отстранила служанку, поднялась по лестнице в свои девичьи покои, закрыла ставни, отрезая скупой солнечный свет, и рухнула в кресло у окна.       И погрузилась в темноту.       Ей не хотелось никого видеть, не хотелось ни с кем говорить. Лишь упиваться собственной болью и страданием, захлебнуться в них, с головой окунуться в эти ледяные черные воды отчаяния…       Неправда.       Ей хотелось тишины и покоя…       Тебе хочется блеска короны и бесконечного могущества в руках. Тебе хочется увидеть принца у своих ног, готового совершить любые подвиги, лишь бы ты позволила поцеловать краешек твоего платья. Тебе хочется посмотреть в стеклянные глаза твоих врагов, чьи головы нанизаны на пики. Тебе хочется свергнуть всех королев, чтобы стать единственной, доказать всем, что ты не слабая тень своего отца, а та, что войдет в легенды.       Берилл помотала головой. Довольно с нее жестокости и заговоров. Она хотела быть королевой — но больше не желает этой судьбы.       Не ври себе, дитя. Твое сердце желает корону больше, чем твой разум.       Нет.       И ты могла бы получить все, о чем мечтаешь. Все, чего так мучительно, втайне жаждешь, боясь признаться самой себе. Истории известно немало королев-воительниц, получивших корону не брачным обетом, но мечом. Тебе они знакомы?       Берилл прикрыла глаза. Иногда ей казалось, что голос, что звучит в голове — не ее собственный, что это кто-то другой, далекий и мудрый, произносит все то, о чем сама Берилл страшится думать.       О, королевы-воительницы… разумеется, она про них слышала. В детстве перечитывала тонкие от частых прикосновений листы венерианских книг, водила пальчиками по чернильным рисункам, на которых прекрасные женщины хмуро смотрели на невидимый читателю горизонт…       Уранианская принцесса Ханса, сбежавшая от сластолюбивого дядюшки и собравшая собственную армию из разбойников, бесстрашная Иштар, что отправилась за возлюбленным в дышащие огнем и смертью марсианские подземелья, великая Галаксия, которая объединила под своим началом планеты внешнего круга и подчинила когда-то первый из кристаллов — легендарный Бронзовый кристалл…       И та, что до сих пор царила на ночном небосклоне, воительница поневоле — светлая Селена. Поднявшая меч не для войны, но для защиты. Достаточно храбрая для того, чтобы противостоять собственной сестре.       Еще будучи маленькой девочкой Берилл отметила, что все эти легенды и сказки были про королев других планет. На Терре мужчины держались за власть крепко, а женщины и не помышляли о войне — их судьбой была роль верных жен и матерей. Они принимали короны из рук мужей, а взамен дарили им сыновей, которым предстояло вырасти и продолжить правление.       С этими мыслями Берилл задремала беспокойным сном. Во сне она видела себя, но не в бедном платье служанки, которое так и не сняла после возвращения, а в расписанных лазурью темных латах, с тяжелым бархатным плащом на плечах. В одной руке у нее был длинный тонкий меч, гарду которого украшали крупные изумруды, в другой — высокий щит с золотым грифоном.       И она была прекраснее, чем когда-либо себя помнила. Бледная кожа сияла жемчужным светом, густые кудри, темные как полночь, волнами лежали на блестящей стали доспехов, глаза сияли, оттененные драгоценными камнями в высокой короне, что обручем обхватила голову.       За ее спиной шла битва: кони вставали на дыбы, вились под ногами клубы пыли, звенела сталь, мужчины рубили и кололи друг друга.       И умирали с ее именем на устах.       Они не говорили о ней, как о дочери Гелиодора или невесте принца.       Ее называли королевой Берилл.       Она открыла глаза, взбудораженная увиденным во сне, и впервые за долгое время поднялась, чтобы выйти на улицу.       Ночь уже окутала окрестности шелковым плащом, окрасив мир в темно-синий, и в этой яркой темноте, такой отличной от той, что жила в стенах замка, Берилл с трудом узнавала дом своего детства.       Отцовские владения назывались Грифонов Насест. Расположенный на берегу Стального моря портовый город открывал путь к многочисленным разбросанным в бескрайней воде островам — входящим в королевство Восточным и отделенным Горелым, Утренним и островам Глубоких Вод. На последних, по словам жителей, еще можно было найти следы присутствия древних меркурианцев — первых инопланетных гостей юной Терры. Благодаря торговым путям Грифонов Насест был шумным многолюдным городом, третьим по величине после Иллюзиона и западного Предгорья. Торговцы шелками и специями, маслами, золотом и камнями стекались под стены Насеста со всего королевства, но здесь, у самого замка, редко проходили горожане. Лорд Гелиодор так уставал от людей в столице, что строго-настрого запретил своим вассалам тревожить его в любое время, кроме двух отведенных для приемов дней в месяце.       Поэтому когда Берилл вышла во двор замка, он был пуст и безлюден. Слуги разбежались, едва только узнали о смерти хозяина. Должно быть посчитали, что госпожа уже не вернется домой — останется в столице, чтобы стать королевой.       Может, и хорошо, что они не видели ее позорного возвращения.       В замке остался только старый конюший, слишком слабый, чтобы уйти, капитан отцовской гвардии, седой и грозный как северный ливень Клирос Блант, и кухарка с двумя дочерьми-служанками.       И Лия, конечно. Верная малышка Лия, которая росла вместе с госпожой и даже была ее молочной сестрой.       Берилл пересекла опустевшую тренировочную площадку, на которой в детстве с удовольствием наблюдала, как рыцари отца колотят соломенных чучел, прошла мимо раскрытых настежь дверей псарни и ворот конюшни. Из темноты раздалось приглушенное фырканье, одна из собак, тощая серая сука, лениво подняла голову и осмотрела Берилл грустными темными глазами.       В дальнем конце двора, за кузницей, сейчас заколоченной намертво, начинались выдолбленные прямо в скале ступени, ведущие к берегу. Раньше отец запрещал спускаться по ним в одиночку: скользкие от морского бриза, они были весьма опасны для девушки в длинных юбках. Но сейчас платье Лии, такое короткое, что из-под подола выглядывали щиколотки, оказалось кстати. Как и подошва сандалий, покрытая насечками для меньшего скольжения — служанки в Насесте о своей безопасности заботились сами и шили одежду, подходящую для скалистой местности.       Берилл вытащила из крепления большой факел и стала осторожно спускаться вниз. За юбку ей цеплялись острые стебли «черепашьих голов», босые пальцы постоянно кололись об острые камешки крошащихся ступеней. Но когда она ступила на мелкий ракушечник берега, то подумала, что прошла этот путь не зря.       Море оставалось прежним. С тех пор, как Берилл видела его в последний раз — в день перед отъездом в столицу — ничто не изменилось в его ровном, тихом шуме, в мерцании лунного света на волнах и мягкой прохладе на самом краю между землей и водой. Весь мир мог ополчиться на Берилл или вовсе забыть о ее существовании, но море продолжало приветствовать ее своей колыбельной, как делало это в день, когда леди Эйрена в страшных муках родила на свет дочь.       Берилл ступила на влажную полоску прибоя. Сандалии утонули в песке, ступни окатило мокрым холодом.       В скользящих волнах отражалось небо, будто море подносило сами звезды к ее ногам. Берилл закрыла глаза, вслушиваясь в шелест и тихий рокот, что успокаивал ее и давал силы жить дальше.       Приди ко мне, и я подарю тебе жизнь, о которой ты мечтаешь…       Удивленная, Берилл встрепенулась.       Ты только приди…       Голос, который говорил с ней столько дней, теперь был громче и четче. Это был явственно женский голос, полный и низкий, обволакивающий бархатом и острый как кинжал.       Берилл осторожно провела факелом из стороны в сторону и огляделась.       Рядом с ней никого не было, только море раскинуло впереди свои бесконечные звездные объятия.       И тогда упала первая звезда.       Потом еще одна. И еще.       И вдруг они начали сыпаться с неба как стрелы, литься как слезы. Темные небеса вмиг посветлели, изрезанные белыми полосами, будто шрамами. Берилл вскинула ладонь и прикрыла глаза от невыносимого блеска. Бриз с моря стал яростным, налетел, едва не сбив с ног.       Факел потух, но в нем не было больше нужды.       Мир вокруг стал белым и ослепительным, а Берилл словно стояла в море света.       Ты видишь? Видишь, как благоволит к тебе небо? Оно бросает под ноги звезды — только забирай. Приди ко мне, и я дам тебе звезды…       Берилл отбросила в сторону факел, и жадные белые волны тут же подхватили его.       По правую сторону в стене из скал, на вершине которых стоял Грифонов Насест, черными дырами зияли провалы древних пещер. Берилл осознала, что голос идет именно оттуда. Настойчивый, уже скорее требующий, чем просящий, голос женщины, которая сулила ей все, чего желает душа.       Древние сказки Стального моря говорили о том, что раньше в этих пещерах обитали морские боги — Тритоны с зеленой кожей, которые насылали шторма на корабли и прекрасные Водяные Девы, которые заманивали в воду рыбаков, а потом душили своими длинными прозрачными волосами.       Может, и Берилл попросту зовут в ловушку. Может, голос, который она слышит в своей голове, принадлежит Водяной Деве?       Водяные Девы? Такую мелочь я ем на обед. Иди ко мне…       И она пошла.       Ведомая надеждой на то, что все мечты сбудутся, соблазненная тем образом, который пришел к ней во сне. Берилл-завоевательница, Дева Звездопада, Королева в доспехах. С принцем Эндимионом по одну руку, с верным мечом по другую, с венком из весенних цветов в волосах. Принимающая любовь и обожание народа…       Она ступала осторожно, прислушивалась к собственному сердцу, а вокруг нее пылали серебром небеса. Ладони вспотели, хотя ночь на побережье стояла холодная.       Во всех сказках, которые старая Теллина рассказывала ей перед сном, было одно главное правило. Никогда нельзя идти на таинственный голос, что зовет из тьмы.       Но стоило только Берилл подумать об этом, как на нее словно из зеркала взглянула другая, та, которую называли королевой Берилл.       Взглянула презрительно и недоверчиво. Стыдилась того, что вот это слабое, трусливое существо, которое отказывается от возможности исполнить мечту — тоже она.       Берилл сжала холодные ладони в кулаки и остановилась перед входом пещеру.       — Кто ты такая? — крикнула она.       Ветер подхватил слова и разнес их по берегу.       В голове зазвучал мягкий смешок.       Разве недостаточно того, что я та, кто может помочь тебе?       — Нет, — мотнула головой Берилл. — Недостаточно. Я, конечно, все еще молода, но уже успела узнать, что никто не станет предлагать тебе несметные богатства просто так.       В глубине черного провала вдруг вспыхнул огонь, словно кто-то разом зажег сотню свечей. Пурпурное пламя заплясало на острых гранях стен, вскинулись в безумном танце черные тени, взвились, рассыпались… и вдруг слились в тонкий женский силуэт.       В тот же миг небо над океаном потемнело — яркий звездопад закончился так же внезапно, как и начался. Вокруг снова сомкнула объятия бархатная ночь. Тишина легла покрывалом.       Голос, прозвучавший в этой храмовой тишине, был мягок, как материнская молитва.       Ты права, пусть так. Но мои просьбы будут равны моим дарам. Я дам тебе силу за силу, власть за власть, корону за корону. Честная ли, по-твоему, это сделка?       Берилл задумалась.       — Почему ты предлагаешь ее мне? Почему хочешь помочь?       Потому что я знаю, каково это — быть изгнанницей. Одинокой, отверженной, униженной людьми, что не стоят твоего мизинца. Моя родная сестра заточила меня в вечную тьму и одиночество, оставила на чужой планете, чтобы самой создать великое королевство. Но оно мое. И я хочу забрать его и все, что мне причитается. Я сделаю тебя королевой Терры, если ты поможешь мне стать королевой Лунного Альянса. Мы с тобой похожи, Берилл. Ты могла бы стать мне лучшей сестрой, чем та, что делила со мной кровь отца.       Черный женский силуэт ступил из пещеры и сгустился, налился красками. Берилл в ужасе отшатнулась.       Перед ней стояла она сама, но не та Берилл, которая была королевой из сна. У этой женщины было ее лицо, но ростом она выше и в плечах шире, а длинные волосы не были черными, но горели пламенем. Она была прекрасна. И ужасна в своем величии, в бесконечной безжалостной силе, источаемой белой кожей.       Что скажешь? Ты готова стать величайшей из земных королев? Готова войти в Крепость Шипов завоевательницей?       Миг — и Берилл и впрямь оказалась там, в тронном зале замка. Она посмотрела на окровавленный меч, который сжимала в руках, на щит, треснувший посередине от чьих-то ударов. А потом увидела их — четырех до боли знакомых мужчин, преклонивших колени. Их собственное оружие, переломленное пополам, лежало у ее ног, головы были низко опущены, одна ладонь крепко упиралась в каменные плиты пола, другая лежала на сердце.       — Королева Берилл, — произнесли они тоном, которым никогда не говорили с ней прежде.       Она хотела сделать к ним шаг, но кто-то внезапно перехватил ее поперек талии, увлек в объятия, жарко поцеловал в шею и прошептал голосом, пустившим мурашки по ее спине.       — Моя королева…       И вдруг все это исчезло, как исчезают в сказках волшебные чары.       Вокруг была только ночь, шум океана и призрачная возможность сделать настоящим все то, что она увидела.       И Берилл ступила во тьму.