Путь

Эмоции еще не улеглись. Лаэрт чувствовал обиду — примитивную, детскую, — и ничего больше. На Петруса, даже на мать. Они скрывали правду от него столько лет! Правду о том, что он — подкидыш, ребенок пленной островитянки. Хоть бы словом обмолвились… Что бы он делал с этой информацией, Лаэрт не представлял. Может быть, спустя время он даже согласится с Петрусом, что так было лучше для всех… Но пока что даже видеть старого интригана не мог. Едва прибыв в Новую Серену, он спешился и быстрым шагом направился во дворец, оставив Петруса и сопровождавшего их Курта, тоже отчего-то выглядящего виноватым, смотреть ему вслед. Все поменялось, билась в голове мысль. Все безвозвратно… Он взлетел на второй этаж. Взгляд его сразу же оказался прикован к Константину — восседает на троне, со скучающим видом подпер кулаком подбородок и слушает советника. Заметив Лаэрта, Константин тут же оживился, выпрямился и весело сказал: — Закончим в следующий раз. Вернулся мой дорогой кузен. Порадуй меня, какие ты принес вести? Он встал, раскинув руки, словно приглашая к себе в объятия, но Лаэрт уже не знал, имеет ли право хоть на какие-то прикосновения. И, должно быть, на его лице что-то отразилось, потому что Константин быстро сказал: — Пойдем в мой кабинет. — Приобняв за плечи, он добавил так тихо, что услышал только Лаэрт: — Ну же, мой дорогой, что случилось? Спиной Лаэрт ощущал настороженные взгляды охраны, советника, придворных. И только когда дверь кабинета с глухим стуком закрылась за их спинами, а в замочной скважине лязгнул ключ, Лаэрт смог вздохнуть полной грудью. Он обернулся и посмотрел на Константина, подыскивая слова, но все его красноречие, не раз выручавшее, куда-то улетучилось. — Я не твой кузен, — тупо сказал Лаэрт. С губ Константина не слетело ни одного звука, ни одна мышца лица не дрогнула, словно он и не услышал рухнувших, как дамба под потоком воды, слов; но в тот же миг он в одно движение приблизился и положил руки на плечи. На губах его заиграла ободряющая улыбка, какая бывала в детстве, если Лаэрт заболевал и хандрил; и тогда Лаэрта прорвало. Он рассказал обо всем: о Петрусе, о сгинувшей в безвестии островитянке, о том, что он все эти годы был самозванцем… Константин так и держал его, даже не моргал, кажется — так внимательно слушал. Лаэрт выдохнул последнее — горькую жалобу на окружавшую его ложь — и замолк. Почему же Константин так спокоен? Придворная выучка? Не может ему быть все равно… Константин чуть сильнее сжал пальцы на плечах Лаэрта и нежно улыбнулся ему: — Зато теперь мы знаем, почему ты так похож на островитян. Ты все равно мой любимый кузен. Он обнял Лаэрта. Обволок своим цветочным, таким странным запахом, мягкостью волос, теплом. И обида, точившая Лаэрта, стала растворяться. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Константина и крепко обвил его руками в ответ. Вот единственное, что важно. Его Константин. Которому плевать, связан ли с ним Лаэрт узами крови; он любит его безусловно.