Путь

— Ты не мой кузен, — вдруг пьяно говорит Константин. В таверне он смотрится дико. На него поглядывают с недоумением, насмешкой, недовольством. Лаэрту хочется выхватить револьвер и заставить каждого извиниться! И тогда он понимает, насколько же хватил лишнего за компанию с любимым кузеном. А потом до него доходит смысл сказанных Константином слов. Сердце будто пропускает удар. — Что?.. — переспрашивает Лаэрт упавшим голосом. Тут же заполоняет голову рой панических мыслей: Константин, справившись с первоначальным шоком, все осмыслил, обдумал и понял: бастард, безродный островитянин, обманом подкинутый в приличную семью, бросает на него и на весь двор тень. Константин не сможет больше доверять ему. Константин… Константин кладет ладонь ему на затылок, притягивает к себе и упирается лбом в лоб. — Всё. Константин вздыхает. Рука его расслаблена, пальцы чуть поглаживают затылок. Становится жарко. Кровь приливает к лицу. — Пойдем, — говорит Лаэрт — остались еще в голове здравые мысли, но и их заслоняет туман опьянения. Нет, повторяет он про себя, надо идти. Надо спрятаться от чужих глаз. Закутаться черным покрывалом ночи от любопытных прищуров, увести Константина, чтобы никто не посмел на него пялиться, окатывать его, беззащитного, открытого, кислотой презрения… Он дотрагивается до плеча Константина, но тот сжимает пряди волос Лаэрта в кулак и упрямится: — Нет, не хочу. Во дворце вечно наблюдают… за каждым шагом… И слова его звучат отражением мыслей Лаэрта. Всегда так было: один думал — а второй уже произносил вслух. Словно у них с самого рождения была связь. — Значит, ко мне, — мягко отвечает Лаэрт. Недавний приступ паники начинает ему казаться смешным. Его в целом многое смешит сейчас благодаря количеству выпитого. Но он изо всех сил старается казаться серьезным. Константин все-таки соглашается. Пошатываясь, он поднимается из-за стола. Таверну они покидают, положив друг другу руки на плечи. В холодном, звенящем от тишины воздухе улиц Константин порывается спеть пошлую балладу, и Лаэрт затыкает ему рот ладонью. Чувствует рукой улыбку Константина. Его язык, скользнувший между губ. Уши пламенеют. Лаэрт перемещает руку на рукоять револьвера — ведь телохранителей они отпустили еще до посещения таверны. В темноте подворотен мерещится, что они дома, в смрадных закоулках старой, больной Серены. И никому нет до них дела. И они бредут, пьяные и беззаботные. Лаэрт пытается не вспоминать, но как можно вычеркнуть из памяти те редкие ночи, предрассветные, хмельные, когда они путались, где чьи руки, когда тела переставали принадлежать им самим, и губы влажно скользили по шее, зубы прикусывали мочку уха… Лаэрт старается дышать глубоко и ровно, но это не помогает. Сердце стучит, как у перепуганного зайца. К счастью, до его резиденции они добираются быстро, и ладони остаются на плечах, а не тянутся под одежду. Константин пинает дверь и недоумевает, почему она остается закрытой. Лаэрт, отпихнув его в сторону, с четвертой попытки попадает ключом в замочную скважину и пьяно бахвалится, что мог бы взломать любой замок отмычкой, и если любимый кузен желает, то он продемонстрирует этот навык сейчас же, на любой двери, которую укажет Константин… — С ключом сначала справься, — пьяно хохочет Константин. Он наваливается горячей тяжестью сзади и обнимает за плечи. Кладет щеку между лопаток Лаэрта и затихает, будто бы спит. Наконец удается провернуть ключ и распахнуть дверь. Темно. Камин не разжигали неделю, не меньше, и дома даже холоднее, чем на улице. Спотыкаясь, Константин бредет по лестнице вверх, а Лаэрт рушится на колени перед камином и пытается поджечь лучину. Он теряет счет времени. В какой-то момент ловит себя на том, что сидит без движения и таращится в темноту перед собой. Все-таки удается разжечь огонь, но от холода уже бьет крупной дрожью. Лаэрт выставляет перед собой замерзшие ладони и греет их у пламени. Какая радость, что днем Константин великодушно предложил ему смыть дорожную пыль в своей ванной комнате, а уже потом повел в таверну с целью врачевания душевных ран… Потому что в резиденции если и была вода в кадке, то уже превратилась в лед. Вздыхая, Лаэрт поднимается на ноги. Подъем на второй этаж занимает неприлично много времени. Он идет, оставляя за собой след одежды: сапог, плащ, еще один сапог, шейный платок… До спальни он добирается в рубашке, но без штанов. Наощупь идет к кровати, но, конечно же, спотыкается и бьется о ее угол коленом. Шипит себе под нос ругательства. — Где ты застрял? — слышится сонный голос Константина. — Место нагрел тебе… Лаэрт забирается в изножье кровати, нащупывает голую пятку Константина и ползет к нему. На спине оказывается одеяло. Локтем он ненароком тычет под ребра Константину и тут же тянется к его жару всем телом — ледяными руками и ногами, холодным носом. Константин укутывает его собой в ответ, прижимается так тесно, что дышать сложно. Они лежат покрытые с головой одеялом, переплетены, словно корни дерева, и не произносят ни звука. Первые несколько минут мир кружится, и все, что чувствует Лаэрт — жар. А потом, когда он приоткрывает глаза, хоть и не видно ничего в кромешной тьме, жар начинает распадаться на отдельные ощущения. Стопы зажаты между ногами Константина, и холод постепенно отступает. Ладони лежат на его обнаженной спине — и нет ничего более правильного и нужного сейчас в мире, чем это прикосновение. Лицом Лаэрт уткнулся ему в шею. Так легко оставить на нежной, тонкой коже поцелуй. Константин вздыхает — и грудью Лаэрт чувствует, как приподнимаются его ребра. — Сними рубашку, — едва слышно шепчет Константин. — Сейчас… Конечно. Он весь — как шелк, и прикосновение грубоватой ткани ему неприятно… Лаэрт возится с пуговицами, вынужденный отстраниться от Константина, а тот откидывает одеяло с их голов — дышать стало трудно. Пальцы словно деревянные. Не слушаются. А Константин спокойно ждет. Последнюю пуговицу Лаэрт отрывает и торопливо выпутывается из рукавов. Он падает головой на подушку и тянет Константина к себе. Вот так. Теперь правильно. Константин распластывается на его груди, переплетает ноги — бедро ложится так, как не должно, но так сладко, так хорошо — и затихает. Дыхание его ласкает линию челюсти. Лаэрт запускает пальцы в его мягкие волосы. Ему кажется, что он не заснет до самого утра. Так и будет гладить нежные пряди, скользить невесомыми прикосновениями по талии, вслушиваться в каждый вдох и выдох; но глаза закрываются, и он растворяется в темноте.