Путь

Он проходит тайными тропами, шагает босыми ногами по мягкому мху. Перед ним распускаются цветы. Целый ковер. Усмехается: у него замечательное настроение. Оборачивается и встречается глазами с его смеющимся взглядом. Видишь? Распустил их для тебя. Скользит по щиколотке травинка, превращается в прут, и вот уже держит крепко, как веревка. Эта игра никогда не наскучит, правда? Ты и я в облаке аромата трав, в музыке ветра. Сознание плавится и сливается воедино, а в редкие дни распадается на два отдельных мира, и они вспоминают про жизнь обыденную, про глиняные чаши и аккуратно сшитые ткани. И тогда они проводят время, копируя жизнь островитян, вспоминают, что когда-то были такими же людьми. Но сегодня не так, сегодня через них проходит сияющий огонь, звучат призывы, все приходит в волнение, и ясно: на острове готовятся к ритуалу, чтобы попросить их всколыхнуть землю. Нужно больше солнца и дождей, чтобы урожай стал богатым. И мольбы людей наполняют силой. Дай им то, о чем они просят, слышит он голос в своей голове. Мы — щедрые боги, ты не забыл? По руке лентой бежит молодое гибкое деревце, вырастает за считанные мгновения. Он оборачивается к нему: белые глаза, широкая улыбка: я тебя поймал, и я тебя не отпущу. Плодородие, да? Конечно. Ладонь — на талии. За ногу и руку все еще держат ветви и травы, пригвождая к месту, и он не противится. Иллюзия подчинения — важна, когда они контролируют все на свете, кроме друг друга. Вновь через все тело проходит мощный разряд, пролетает над ритуальным камнем жизнь, проливается кровь, принося такой огромный всплеск удовольствия. Перехватывает дыхание — и он ощутил, как им принесли жертву. Обвивает пальцами шею и целует. Жар огнем катится по венам от макушки до кончиков пальцев. Все тело полыхает. Пока ветви держат веревками, пока они сливаются в поцелуе, удается отделить себя от целого острова, прочувствовать собственное тело — нагое, жесткое, как дерево, жилистое. Константин отстраняется, внимательно смотрит, словно в первый раз видит. Тоже вынырнул. Он быстро, чтобы не упустить эти минуты человеческого, толкает назад, к вязу, и Лаэрт прижимается к коре спиной. Догадывается, что однажды превратится в такое же полуживое, неподвижное, и никогда больше не сможет дотронуться до Константина. Но пока… Пока он притягивает Константина к себе, прикусывает его губу. Воздух вокруг дрожит, будто плавится от огромной силы, от энергии, которую им жертвуют люди. И тело реагирует на это единственным доступным способом: возбуждается. Где-то далеко с треском раскалывается череп животного, метафорически отданного им. Ритуальный пламень разгорается ярко. Звонкая пощечина по щеке. — Не соскальзывай, — просит Константин. Голос его звучит хрипло — они давно не говорили вслух. — Держи меня взглядом, — отвечает ему Лаэрт, и каждое слово по горлу словно наждаком скребет. В этот ослепительный миг осознания он пытается успеть все и сразу: насладиться близостью, будто это первая и последняя встреча с Константином; спросить себя, этого ли он хотел, доволен ли такой жизнью; вспомнить, был ли кто в его прошлом, кроме Константина и безликой людской массы, безропотно подчиняющейся им. Константин проводит языком по шее Лаэрта, и по всему телу — дрожь от его прикосновения, от нетерпения. Да, он хотел этого. Он мечтал о Константине, жаждал быть с ним во всех смыслах, и ближе, чем они теперь, невозможно… Подмена понятий, звучит отчужденный голос в голове, но Лаэрт тут же его прогоняет. Тем более что Константин подтягивает его ногу за бедро к себе на талию, жадно целует. Обняв его за плечи, Лаэрт обвивает его обеими ногами, упирается спиной в ствол вяза. Царапает кожу. Надо же, чувствует еще что-то, похожее на боль. Но вот странность: после Ритуала боли не было. Ни физической, ни той, другой, название которой он никак не может вспомнить. Корабли уплывали, люди сбегали, а он был целым островом и путался, где его ощущения, а где — Константина. Так на тех кораблях — был ли кто-то, кем Лаэрт дорожил? — Ты не со мной, — шепчет Константин и кусает его за мочку уха. И Лаэрт больше не отвлекается, потому что важнее того, что происходит сейчас, нет и никогда не будет. Далеко, на том краю острова, проливается кровь и с шипением испаряется с раскалившихся камней. Голоса сливаются в унисон, взывают на древнем языке. Лаэрт задыхается от силы, кипящей в нем. Поперек груди скользит ветвь, пригвождая его к дереву, и уже не надо изо всех сил держаться за Константина. Тот отвлекает поцелуями, скользит губами по лицу. Запустив руки в его мягкие волосы, Лаэрт на долю секунды представляет, что они ничем не отличаются от обычных людей, что гамма его ощущений ограничена, и все внутри переворачивается не от пролитой во имя них крови… Константин входит в него, бедра его дрожат. Зрачки стали огромными. Он смотрит на Лаэрта не отрываясь, и Лаэрт держит его лицо в своих руках. Он весь горит. Он бьется о берег и разбивается на тысячу брызг, он гремит в вышине, он пульсирует глубоко в недрах земли. В какой-то миг он все же вырывается, и вскоре обнаруживает себя на мягкой подстилке мха, а над ним нависает Константин. С неба льет, все ритуальные костры потухли. Люди ликуют. Я не хочу быть отдельно от тебя. Не делай так больше. Мы же теперь навсегда вместе. Сознание снова светлеет. И Лаэрт, перевернувшись вместе с Константином, любит его. Мягко движется, касается губ. Этих минут так мало. Когда все о них забывают. Довольствуются их милостью. Быть богом — так просто. Но это не то же самое, что быть собой.