Путь

Боли больше не было. Не было и жалости. До него словно через плотный слой тумана доходило: там, возле реки, на каменных уступах, в чаще леса теснятся люди, к которым он когда-то был неравнодушен. Приходилось напоминать себе, что он когда-то их даже любил. Чуть шевельнулось в груди забытое чувство признательности к наставнику, дымка уважения к учителю, интерес к насмешливому другу. А потом он превратился в зверя, и — рвать, рычать, только бы не подошли ближе; отступите — и никто не пострадает; сами вынуждаете защищаться. Вы виновны. Не я. Потом туман превратился в непроницаемую пелену, и Лаэрт с облегчением отрекся от дихотомии ярости и острого ощущения неправильности происходящего. Сны больше не преследовали. Только жар, лихорадка, он выныривал на поверхность, глотал холодного воздуха — и обратно в пекло. Голова зудела, точно насекомые облепили ее изнутри и снаружи, и он впивался пальцами в волосы, и кто-то отнимал его руки, сжимал холодными ладонями, говорил: — Не надо. Ты в кровь разодрал… Это пройдет. Потом зуд отступил. Откатился и туман. Стало тихо. Разбудила песня птиц — крикливая, нескладная. Лаэрт приоткрыл глаза, впервые за долгое время не ощутив сухости, песка между веками. Приподнялся на локте, перестав что-либо понимать. Вокруг столпились деревья. Склонили головы, едва пропуская косые солнечные лучи. Жужжала пчела. Все это было снаружи, а значит — неважно. Лаэрт прижал руку к груди. Что-то еще билось. И он обратил внимание на свою ладонь — на исхудавшей руке проступили зеленоватые вены. Он рывком сел. Потемнело. Выждал. Отступило. Те же вены на ногах. На едва прикрытой серым саваном коже. Дотронулся до волос — ветви. Он глубоко вдохнул. Ни холодно, ни жарко. Звенит в ушах. И тогда услышал шелест листвы на том краю острова. Шорох травы, сминаемой солдатскими сапогами. Волчий вой. Он дотянулся разом до каждого живого существа — и обессиленно упал на спину. Видений больше не было. Память подводила. Он помнил, но не чувствовал. Он понимал, но не сожалел. Вскоре услышал шаги и металлическое бряцанье доспехов. — Ты очнулся, — тихо сказал Константин и присел рядом с ним. — Вот. Выпей. Станет легче. Ты голоден? Лаэрт принял из его рук стеклянный сосуд. Вода. Живая. Еще пахнет речным илом. Ладонь Константина легла ему на шею сзади, поддерживая голову. Лаэрт сделал глоток воды нехотя, и в тот же миг его охватила жажда, он жадно выпил все до капли, давясь и проливая на себя. Константин, притихший, почти робкий, ждал. Отставив сосуд, Лаэрт выдохнул и сказал: — Нет. Не хочу есть. И ничего больше не хочу. И с удивлением понял: это было правдой. Еще недавно был тяжело болен, валялся без сознания, но сейчас выздоровел за один миг. Перестал ощущать и алкать. Константин помог ему сесть, держа за плечи. Сидя на коленях, он пристально разглядывал Лаэрта. С улыбкой произнес: — Тебе повезло больше. — Он провел ладонью по щеке Лаэрта. — Никаких кошмарных отметин. Но и лихорадило тебя три дня… — Три? — поразился Лаэрт. Константин кивнул. — Все ушли, — сказал он, и глаза его остекленели. — Только островитяне… но и они скоро сдадутся. Пойдем, я помогу тебе… Он взвалил руку Лаэрта себе на плечи и повел его с поляны. Деревья расступались и запечатывали за ними проход; все приходило в движение. Лаэрт предугадывал перемещение каждого листочка, каждой веточки, и от этого головокружительного калейдоскопа начинало трясти. В уши лился шепот Константина: — Тебе станет легче. Ты привыкнешь. Ты уже чувствуешь все на свете, правда? Ты сильный. Трансформация скоро закончится. И у нас целая вечность впереди. Он вывел Лаэрта к реке. Мягко оттолкнув Константина, Лаэрт нетвердой походкой спустился к воде. Знал, что должен сам. Просто знал это. И все то время, что Лаэрт омывал измученное тело в ледяной воде, перерождаясь и научаясь жить вновь, в круговороте, Константин неподвижно сидел на берегу. Долетали до сердца и его чаяния, его тревога, его счастье — оно вспыхивало, оглушало выстрелами. Выбрал. Вспышка. Он выбрал меня. Вспышка. Почему не могу прочитать? Вспышка. Тело Лаэрта дрожало от холода, но разумом он не принимал физический дискомфорт. Он становился огромным. Он парил над всем. Что ему холод… И там, высоко, где летали птицы, он заглянул в их глаза. И увидел бегство. Корабль за кораблем. На лодках. Вплавь. Нога подвернулась, и он рухнул в реку. Вода резала металлом, но зато — он был жив, он чувствовал, он вспомнил, как принял нож и порезал себе руку, а потом, обезумев, прогонял вместе с Константином всех прочь, возомнив себя божеством… Он и был божеством. Он имел право. О многом ли он просил? Чтобы их оставили в покое. А раз они не подчинились… Он вышел из реки. Не холодно, не больно. Никак. Константин поднялся к нему навстречу. Он уже снял доспехи, оставил их лежать на земле. Протянул Лаэрту отрез ткани. — Не догадался захватить полотенца из дворца, — усмехнулся Константин. — Но можем вернуться туда, поискать среди руин… Лаэрт слушал его невнимательно. У него словно стало сто органов чувств, новых, непонятных. К чему ему полотенца, зачем ему эта пестрая тряпка? Ветер осушит его кожу, травы оденут его, камни защитят. — Как ты справился с этим? — невпопад спросил он. — Ведь со всех сторон… Он потряс головой, разбрызгивая воду с мокрых волос. Сосредоточился на ощущении холодных капель, упавших на грудь, и это немного помогло вновь осознать себя человеком, а не целым миром. — Мне было проще, — сказал Константин. — В меня влился ручеек силы, а не цунами, как в тебя. — Ты хочешь задать вопрос, — произнес Лаэрт, на миг пронзенный прямым потоком смятения Константина, словно их сознание стало общим. И тут же это пропало, он вновь остался наедине со своими мыслями. Лаэрт обернулся тканью, хотя нагота его больше не смущала. Успел заметить легкое удивление в глазах Константина. — Я больше не слышу, что в твоем сердце, — сказал Константин. — После ритуала ты — закрытая книга. Лаэрт прислушался к себе. Вроде бьется… Он перенес внимание на Константина. И ему открылось в зияющем провале груди: такая любовь, огромная, невыносимая, что же с ней делать? Пронести через всю жизнь тайно. Признаться? Ни в коем случае. Отвергнет. Никогда отношения не станут прежними. И это попросту странно. Но он ведь тоже любит, в каждом его взгляде мука. Как хорошо, как далеко от старого гнилого мира, только они вдвоем, прошлое больше не имеет значения. Умирать не хочется. Без него страшно. Он не успеет. Чье лицо увижу последним? Смерть все ближе. Не от болезни — так от меча. Даже не попрощаться… И вдруг — его глаза и руки. А он спас. Снова спас. И не понимает, что все взаимосвязано, что через них проходят невидимые нити. Выбивается из сил. Ничего, дорогой, я сделаю все лучше. Никогда не оставлю. Никто больше не посмеет. — Я — твоя любовь. Лаэрт услышал свой голос словно со стороны — так глубоко увяз в путанных эмоциях Константина. Там, в его сердце, всегда был он один. И все, что осталось человеческого после ритуала — бесконечная, невыносимая любовь. Константин обнял его, и Лаэрт самым привычным в мире движением опустил голову ему на плечо, пряча лицо.