Перекуют мечи свои на орала

      Ишвар восстанавливается медленно. То, что легко рухнуло за месяцы, возрождается с трудом не один год. Отстроить заново дома, школы, больницы. С нуля возделывать почву и разводить животных. Люди должны что-то есть и где-то спать. Все это требовало неимоверных затрат: сил, ресурсов, рекрутов, финансов. И самое главное - времени. Некоторые задачи ни как не получится ускорить. Если вы заставите забеременить девять женщин, то через месяц у вас все равно не будет ребенка.       Рой поражается, некогда, он с легкой руки думал, что будет прирождённым фюрером. Он был ослеплен своим стремлением на верхушку власти. В буквальном смысле. Сейчас, когда он уже несколько лет руководил восстановлением Ишвара, он осознает всю трудность возможного будущего. Будущего, которое находится под большим вопросом. Он не покинет этот край, пока тот не воскреснет из пламени, подобно птице феникс. Это его долг, его обязанность и его крест.        Он не знает, что будет дальше. Честно сказать он и не хочет знать. Перед ним стоит большая задача, которую приходиться решать по кусочкам. Он будто играет в пазл, пытаясь совмещать то, что надо людям, и то, что надо Централу. Одним нечем лечиться, другим не хватает очередной точки международного сотрудничества. Одни не могут получить базовое образование, другие хотят очередное культурное достояние. Одним нужна стабильность и уверенность в завтрашнем дне, другие ждут красивых жестов и пафосных слов.       И это только небольшая часть проблем. Мустанг трёт глаза, зная, что часов в сутках ему просто не хватает. Не хватает больше чем когда бы то ни было. Ишвар это рана на теле Аместриса. Ожог, который он когда-то оставил лично. По этому он задыхается в этой жаре снова и снова. Он не знает, получится ли у него стать фюрером, но не раньше, чем Ишвар снова начнет жить.       Для начала он отстроит эти земли заново. Для начала он вытравит из Аместриса страх ишваритов. Для начала он попытается исправить то, что некогда собственноручно разрушил. А разрушил он достаточно. То, что он делал, до сих пор преследует его в страшных снах. Он до сих пор просыпается в холодном поту.       На столе перед ним лежит гора отчетов. Раньше такая набегала за неделю простоя. Сейчас же через его руки проходит в сотню раз больше бумаги. И все же, все, что происходит, невозможно изложить в рапортах. Некоторые вещи нужно контролировать лично. Некоторых людей нужно ловить за руку. И это еще одна обязанность. Время от времени это делают Хоукай или Брэда, но это менее эфективно. Один факт того, что однажды в ночи появится Огненый алхимик, и взыщет с превысевших полномочия по полной програме, пугает некоторых солдат как маленьких детей страшные сказки.       Люди, которые поднимают сейчас Ишвар, в большинстве своем военные низших чинов: рядовые, капралы, сержанты. Дети, которые выросли на истории о «войне в Ишваре», в мире, где ишвариты вне закона. Масса, которая равнялась на "героев" войны. Все эти годы, что фюрером был Кинг Бредли, людей пичкали пропагандой образа мысли «Ишвариты — звери». В итоге, как звери ведут себя сами солдаты, впитавшие в себя с молоком доктрину, что звучала в свое время из каждой рубки.       Хуже всего в этой ситуации то, что лейтенанты и капитаны, зачастую покрывают своих подчиненных. Иногда даже поощряют. Временами Рою кажется, что все-таки вреда от этого восстановления больше, чем пользы. Он знает, что место тех, кто ослушался приказа, — под трибуналом и в военной тюрьме, но, порой, остановить себя от щелчка помогала лишь железная выдержка.       Он глубоко вздыхает и подписывает очередной документ. Через десять минут он должен выйти из штаба и направиться на тайную проверку в Ганже. В это же время по официальным данным он будет находиться в Долихе. Документы не желают кончаться, как, впрочем, и проблемы. Уже привычная головная боль от переутомления простреливает висок, заставляя судрожно вцепиться в переносицу. Он достает из ящика в столе обезболивающее, надеясь, что он подействует раньше, чем произойдет очередной инцидент.       Хавок не стучится в дверь, а почти скребется. Здесь она далеко не такая крепкая, как в штабе Централа. Ее уже трижды пришлось ремонтировать. Конечно, в большей степени из-за того, что Рой хлопал ей в гневе после очередной проверки, но падала она всегда почему-то от стука одного из его подчиненных.        Каждый из команды считает дни, когда же наконец отстроят до конца нормальный штаб. А то будто и не было повышений. Будто они все ещё только собрались под командованием Мустанга. Ютятся все вместе в одном маленькой комнатке. Перебираются из одного кабинета в другой, пока ремонт идёт. Все бы закончилось быстрее, если бы выделили больше финансирования, но генерал-майор уверен, что деньги сейчас нужнее в другом месте.       Мустанг смотрит на часы. Восемь вечера. Пора выдвигаться. Он перехватывает оставшуюся стопку документов, которую все же не успел разобрать, накидывает черный плащ на плечи, натягивает фуражку и, кивнув Хавоку, покидает временный кабинет. В город они прибудут только к завтрашнему утру.       Рой молча садится на заднее сиденье, продолжая работать с документами. Хавок прикуривает очередную сигарету, протирает стекло заднего вида, а затем заводит машину. На юге города им придется сменить автомобиль для конспирации. Жан с наслаждением вжимает педаль газа, даже спустя годы радуясь тому, что он может это сделать. Возможно, летенант предпочел бы не видеть этих руин, но генерал-майору он нужен здесь. По крайней мере, столицу относительно восстановили. С деревнями дела обстоят куда хуже.       Он смотрит в зеркало заднего вида на лицо человека, которому обязан уже трижды за свою короткую жизнь, и понимает, что, даже если он снова лишится ног, то поползет на руках за ним. Впрочем, как и любой из команды Мустанга. Только команды теперь недостаточно, чтобы охватить все. Хавок петляет дворами, по узким улочкам, поднимая клубы пыли. Сложно сбить со следа, когда машина в доступе только у ограниченного числа лиц во всем регионе.       Жан ни в коем случае не осуждает Элриков, которые покинули сначала армию, а затем и страну. Просто, что-то в душе все равно снедалось обидой. Они были своими. Были частью их команды, возможно странной и в чем-то даже дефектной, но частью. Каждый из команды без сомнения доверил бы им свою спину. Он перехватывает очередную сигарету и чиркает зажигалкой. Солнце окрашивает в алый белые каменные стены. Рой хмурится от вида города на закате.       Но кто Жан такой, чтобы судить детей, которые никогда себе такой участи не желали? Он прекрасно осведомлён о том, зачем они прошли тот долгий путь. Он должен радоваться за них, точно также, как радуется за них генерал-майор или Риза. Хотя про этих двоих сложно сказать «радуются» в обычном понимании этого слова. Хавок останавливается под мостом рядом с уже ожидающей машиной.       Они размениваются с Росс и Брошем кивками. Мустанг собирает уже разобранные документы и быстро пересаживается в более старую и раздолбанную машину, но оттого менее заметную на фоне всеобщей разрухи. Первым отъезжает машина, в которой теперь сидят эти двое. При тонировке сложно заметить особые черты лица. Жан растрепывает себе волосы. — Шеф, до города на этой колымаге не ближний свет. Часа два на то чтобы поспать у вас есть, — кидает он через плечо, выждав положенные десять минут, для того чтобы выехать с парковки. — Ну надо же, какое щедрое предложение, — ухмыляется генерал-майор, но натягивает фуражку на глаза, откидываясь назад на сиденье.       Хавоку самому самую малость забавно, что предлагает ему вздремнуть. Когда-то вся бумажная работа перекладывалась на плечи подчиненных. «Когда-то» — красивое сочетание, почти сказка. То, что произошло в реальности, мало на нее похоже. Любой из отчетов просто еще одно подтверждение, которых до сих пор не хватает мозгу. Мустанг не придумал эту картинку. Он мог бы придумать виды Ишвара. Разрушенного. Горящего. Покорёженного. Может быть даже целого. Отчеты же твердили, что он видит чужие записи о том, что другие люди видят. Его картинка в голове совпадает с картинкой в реальной жизни. Ну или имеет хотя бы общие черты.       Когда ты чего-то лишаешься, а затем приобретаешь это снова, сложно не цепляться за подтверждение, что это есть в реальности. Жан знает по себе. Он пытается везти как можно плавнее, но продолжает вжимать в пол педаль. Он гонит вперед в то место, где солнце тонет в песках. Закаты в Ишваре на удивление долго длятся. Солнце будто не хочет прощятся с детями Ишвары. Будто пытается согреть их дома, перед холодной ночью. Будто пытается раскрасить стены, чтобы скрыть их убожество.       Лейтенант мало знает о том, что же творится в Ганже. Когда-то именно там, тогда еще майор Мустанг, дал последний залп огня. Возможно потому и происходящее там его всегда волнукт в первую очередь. Что-то не сходилось по бумагам. О чем-то умалчивали офицеры. Почему-то в последнее время оттуда уходили добровольцы, которые вызвались помогать военным в благом деле. Увеличилось количество несчастных случаев при возведении зданий. Возросла смертность от теплого удара дня или переохлождения ночью.       Возможно, думать — это не сильная сторона Жана Хавока, но он умеет хорошо исполнять приказы. А потому везет своего командира на ночь глядя, даже не напомнив про жалование. Отчего-то люди, творящие темные дела, предпочитают темное время суток. Ему это сложно понять, но отчего-то это раз за разом подтверждалось во время проверок. В больших городах и маленьких деревнях, предназначенных, в первую очередь, под восстановление сельского хозяйства.       Ночь была длинной, а загребущие руки ублюдков длиннее. Они даже не доехали до местного управления, когда, проезжая одну из деревень, услышали выстрелы и крики. Рой мгновенно встрепенулся и отдал единственный приказ: — Остановить машину.       Хавок ударяет по тормозам так, что сам едва не улетает в лобовое стекло, а генерал-майор уже снаружи и бежит на звук драки, натягивая перчатки. Чем хороша Ишварская погода, так это редким количеством дождей. Жан едва поспевает за командиром, на ходу вставляя в пистолет обойму и снимая его с предохранителя. Быть может он и не Риза, но стреляет он лучше многих. Девушка в одном из домов, судя по расположению — это дом старосты, кричит: «пожалуйста, не надо». Слышится пьяный хохот, звуки потасовки и отчего-то знакомое «Ах Вы ублюдки». Жан перехватывает удобнее ствол и кричит Мустангу. — Если с Вами сегодня что-нибудь случится, Хоукай с меня шкуру спустит. Так что, Шеф, вы бы мне за спину зашли: пуля все же быстрее вашего пламени. — Хавок, — угрожающе рычит мужчина, согласный терпеть такое только от Ризы, — счет на секунды.       Рой одним движением срывает дверь с петель. Лейтенант может поклясться, что слышит тише шёпота «спалю к чертовой матери». Он выскакивает вперед, закрывая командира от возможной угрозы, стреляет в воздух дважды, а затем направляет пистолет в сторону кого-то с погонами майора. Картина в здании ужасает. Воздух пропитан мочевиной, порохом и кровью. Так пахла боль, насилие и страх. Так пах Ишвар во время войны. Так пахло прошлое, которое Хавок отчаянно пытается забыть. От этого все внутри сжимается со страшной силой, а желчный комок подкатывает к горлу. В голове бьется единственная мысль о том, что он пристрелит того, кто это сотворил. И его рука не дрогнет.       Молодая девушка забившись сидит в углу и продолжает умолять о пощаде. На ней белое просторное одеяние, которое характерно для жаркой пустыни. Она сжалась в комок, а потому Хавок не сразу видит, что на белой тунике кровь и моча. Ещё одна женщина Ишвара, которую взяли силой. Ему тошно, но ещё хуже ему от воспоминаний о том, что некоторые из его сослуживцев во время войны вот так же пользовали девушек, даже если рядом можно было снять шлюху.       Мужчина ишварит, кажется, являющийся старостой этой небольшой деревушки, закрывает ее своим телом и бормочет «Великий Ишвара, смилуйся, только не моя дочь». Он не молод, даже скорее стар. Его трясет, а на жёлтом морщинистом лице градом катятся слезы. Возможно, несчастная его единственная дочь. Скорее всего эти двое чудом выжили в Ишварской резне семнадцать лет назад. И от того ситуация становится в разы ужаснее.       Пол измазан кровью. Пятеро рядовых держат кого-то вопящего, отчаянно дергающегося, наровящего ударить и выгрызти зубами свою свободу зубами. Его лица не видно. Солдаты прижимали его руки и ноги буквально всем своим весом. На левую ногу навалились аж двое: скорее всего с ним не смогли бы справиться, если бы не прострелили бок. Высокий майор с явным избытком веса до недавнего времени хохотал, а сейчас смотрит пристально на Хавока, который загораживает своим телом генерал-майора. — Захотели под трибунал, лейтенант? — поднимает бровь майор, явно не заметив лица стоящего позади Жана. — Немедленно опустить оружие и отпустить гражданских, — рявкает Рой, не опуская рук, — Если ВЫ не хотите пойти под трибунал.       Мужчина, до сей минуты ухмылявшийся, вздрагиват при виде Огненного Алхимика со сложенными для щелчка пальцами. Действительно, кто не слышал о бывшем Герое Ишвара, который нынче заделался в любителя ишваритов? Мустанга не любят ни свои ни чужие. Для одних, он их палач, для других предатель их ценностей. По майору видно, тот через силу заставляет себя не сплюнуть прямо на пол. Скорее всего, он презирает генерал-майора, но он не дурак и лезть на искры не собирается. — Генерал-майор, сэр, разрешите объяснить, — блеет он, давая отмашку своим солдатам.       Извивающегося до сего момента резко отпускают, отчего тот падает с громким болезненным вскриком. Однако лица все еще не видно, потому что рядовые быстро выстраиваются в линию перед несчастным. Тот громко, протяжно выдыхает, но не стонет. Подняться человек то ли не хочет, то ли не может. Остается надеяться, что не смотря на дыру в животе, тот не окочуриться прямо на месте. — Потрудитесь, — бросает Мустанг, направляясь к раненому, намереваясь осмотреть рану.       Ближайший врач в часе езды отсюда. Он прекрасно осознает, что если не оказать помощь сейчас, то возможно гражданский просто умрет на месте. Рой одним движением отодвигает в сторону солдат и только благодаря всей выдержке не вздрагивает. Хавок не снимает с прицела майора, а потому не видит лица раненого парня. — Этот молодой человек, из якобы добровольцев, попытался изнасиловать единственную дочь старосты Шамала, мы услышали крики и пытались помешать этому, но парень оказался особо буйным, и потому пришлось применить оружие.       Девушка неожиданно кричит, в то время как отец зажимает ей рот ладонь, шепча «Молчи дура, генерал уедет, а нам здесь еще жить», а затем резко начинает плакать. Она отчаянно кусает ладонь собственного отца и, когда тот резко отдергивает руку от боли, ползет на четвереньках в сторону лейтенанта. Он рыдает и цепляется за его колени. Сквозь слезы сложно что-то разобрать: — Это не он… Только он не стоял в стороне, когда эти… эти... Все стояли и смотрели. Боялись. А он… он… Он помеша-ал и-им.       Рой опускается на колени перед раненым парнем. Жизненно важные органы вроде бы не задело, но боли от этого не меньше. А затем говорит фразу, которая сразу расставляет в комнате точки над i. Хавок чуть не спускает курок. Девушка мгновенно успокаивается. Майор понимает, что карцер теперь лучшее, что ему светит. — Ну что, Стальной, все никак не можешь сдержать свое гипертрофированное чувство справедливости? — Какой я тебе теперь Стальной, полковник? Память что ль на старости лет подводит, или ты стал еще более бесполезным? — привычно огрызается знакомый Жану голос, но как-то не зло, а больше устало. — Вообще-то генерал-майор. Считать разучился или до погон все никак не дотягиваешься? — хмыкает Рой на шпильку в свой адрес. Парень язвит, а значит жить будет.       Только Эдвард открывает рот для своей привычной отповеди, как мужчина засовывает ему туда собственную фуражку. В комнате вздрагивают все, когда раздается щелчок. Элрик теряет сознание, но кровь из простреленного бока больше не сочится. Однако потеря сознания странное явление для старшего из братьев Элриков. Ожог — это далеко не то же самое, что установка той же автоброни. Либо Мустанг что-то задел, либо выстрелы принесли больше повреждений, чем он предполагал. Рой поднимается с колен, так и не потеряв черный плащ, который до сих пор болтался на плечах. Он обводит взглядом всех присутствующих, решая в уме старую как мир задачку о том, как переправить на ту сторону реки волка, козу и капусту. — Лейтенант Хавок. Я отвезу гражданского в ближайший госпиталь. На вас оставляю этих. Их действия должны быть представлены трибуналу. Как только доберусь до штаба, отправлю сюда за вами машину. А до того любое сопротивление, оказанное вам со стороны военных, разрешаю пресекать стрельбой на поражение. — Так точно, генерал-майор! — отдает честь Хавок, оставив пистолет в другой руке, — Помощь в транспортировке гражданского в автомобиль потребуется?       Рой объективно понимает, что вдвоем они перенесут нелегкого из-за автоброни парня быстрее. Однако, отвлечь Хавока сейчас — значит позволить ему потерять стратегическое преимущество. Он качает головой, а потом с тяжелым вздохом, чуть охнув, поднимает Эдварда на руки. Все-таки хорошо, что машина стояла относительно недалеко, и он, выскочив чуть ли не на ходу, не захлопнул заднюю дверь машины. — Не так я себе представлял нашу следующую встречу, Стальной.       Хотел бы он сказать, что несёт его легко как девицу. Однако Эдвард был сильным мужчиной с развитой мускулатурой и стальным протезом. А ещё он был без сознания. Нести на руках такое тело в разы тяжелее, чем человека в сознании. Все внимание Мустанга сконцентрировано на том, чтобы не уронить парня и не доставить ещё больше вреда здоровью. Тем более, что отвыкшая от таких физических нагрузок поясница начала ныть. Какой-то кулон, который соскользнул с шеи Эда, он просто не замечает. Песок быстро скрывает безделушку.