Цитрусовые (драббл-альбом)

День не задался с самого утра, когда каждый — буквально поголовно — волшебник крутился в радостной суматохе предрождественского настроения. День не задался с самого утра, когда чертов Поттер решил сделать тоже самое, в попытках растормошить еще и его, навеять, как он выразился, ощущение праздника. Малфой с самого утра ходит мрачнее тучи, пока Гарри, точно что заведенный, скачет вокруг да около, радуясь наконец-то выпавшему снегу. Гриффиндорское чудо светится и сияет ярче, чем начищенные до блеска снейповские котлы. Однако, ударную волну от себя Драко, как бы он ни старался, отвести не смог, в который раз уверовав, что гриффиндурок — это диагноз.  — Драко, хватит тебе уже киснуть, ну! — Гарри радостно вопит, кидая в него наскоро слепленный снежок. Конечно, идиот, кидайся еще и еще, это же так весело! Особенно то, что он, фестрал бы его побрал, попадает, и попадает точно в острую, не скрытую теплым слизеринским шарфом, скулу.  — Поттер! — скоп звуков более походит на змеиное шипение, чем на речь нормального человека, и Драко угрожающе скалится, разрываясь между желанием бросить в Гарри каким-нибудь Непростительным или уже совсем обиженно обрушить на него целую кипу снега. Вместо того, чтобы в благоговейном ужасе — правдивее: с плохо скрываемым смехом — бежать прочь, Гарри застывает на месте, позволяя Малфою притиснуться вплотную, когда тот хищной поступью оттесняет его к каменной стене переулка. Он смотрит сверху вниз, в который раз со злорадным удовольствием подмечая невеликую разницу в их росте, а серая сталь в глазах переходит в грозовое небо, опасно швыряя молнии. Все, хватит, натерпелся он уже за эту недельку!  — Неужели по мне не видно, что я не намерен радоваться и праздновать это треклятое Рождество? Неужели твоих львиных мозгов не хватило, чтобы понять это? — злобно кидает Драко, извиваясь, словно змея пред броском, и зло щуря глаза, подбирается всем телом так, что Гарри невольно вспоминает Василиска. — Неужели в твою пустую башку не доходит простая истина, что я не хочу заниматься всей этой ерундой и, уж тем более, кидаться снежками, будто мне снова двенадцать лет?! Молчать обо всем этом и дальше — вовсе не в стиле малфоевской семейки и Драко в частности. Гарри удивляется, что Малфой, распираемый злобой и тихой яростью, и так продержался достаточно долго. Поттер с трудом возвращается в реальность, вырываясь из своих рассуждений, перестав жадно разглядывать Драко — засранец даже сейчас красивее некуда. Приходиться зацепиться за последние малфоевские слова, чтобы окончательно вернуться в реальность, пока сам Драко, кажется, также приходит в норму и пытается отдышаться — у него пред глазами воспоминания собственных мучений. Сперва болтовня Золотой троицы ни о чем — встречаться с которыми он не должен был в принципе! — наводила лишь тоску да раздражение, после — будто сошедший с ума мир трещал о праздновании Рождества, обсуждая подарки, место для этого вечера, всю эту ерунду, не затыкаясь, и тогда Малфой пришел к одному простому логичному выводу: каждый год в этот период мозги волшебников превращаются в густой комок порченного зелья, превращая их в сумасшедших пикси. И, конечно же, финал, его личная эпопея, — Поттер, решивший потащить его праздновать домой к семейству Уизли, поставив буквально перед фактом. То, что после этого собственный отец его домой не пустит, Гарри как бы не волновало, чего уж говорить о его, Драко, недовольстве подобным раскладом в принципе. Но даже проблемы с отцом — полбеды, перспектива провести единственную «волшебную-волшебную» ночь в году в семействе рыжих, казалась немногим лучше Поцелуя дементора. Рождество — тот праздник, который до поры лет Драко любил так трепетно и сильно, как не отмечал свой день рождения; тот праздник, что всегда наполнял легкие запахом цитрусовых и горячим чаем с корицей в потеплевших ладонях; тот праздник, который Драко так хотел провести вместе — и только! — с Поттером, а этот самый Поттер пытался все безнадежно испортить. Собственно, вот и корень проблемы. Гарри резко перехватывает инициативу в свои руки, в мгновения ока занимая место Малфоя — Драко про себя отмечает, что Поттеру взаправду самое место в Аврорате. В зеленых очах горит решимость, и Драко уже готов завыть раненным зверем, не понимая, чем же ему это обернется и каким боком вывернется на этот раз.  — Я просто пытаюсь взбодрить тебя, Малфой. Ты будешь злиться, но я делал все это специально, — Гарри неловко отводит взгляд, оставляя Драко задыхаться от возмущения, и когда уже тот набирает в легкие побольше воздуха, чтобы разразиться пламенной речью о том, что он думает о подобных методиках, Поттер решается продолжить: — Просто… Драко, я понимаю, что Война оставила всех нас со своими травмами, но, пожалуйста, давай отпустим их хотя бы на Рождество, — он мягко, чуть неуверенно, улыбается. «Ради тебя — хоть на всю жизнь, Поттер» — разумеется, подобное только в мыслях и никогда в слух. Но его взгляд светлеет, заставляя Гарри облегченно выдохнуть, прижимаясь покрепче. Конечно, он подумывал о том, что Гарри из кожи вон лезет, чтобы хоть как-то вернуть ему утраченный интерес к жизни, что за пределами их маленького мирка — их отношений. Да знал он все это, но, пожалуй, гордость приказывала стоически не замечать попыток Поттера, капризным червячком подъедая изнутри. Драко, по правде сказать, не особо-то и сопротивлялся.  — Поттер… — он с минуту молчит, чуть теряясь под внимательным и нежным взором, тихо вопрошает: — А нам обязательно праздновать вместе с Уизли? Гарри улыбается нежно и глупо, смотрит с такой радостью, что внутри совсем по-юношески взмывают бабочки, переворачивая все вверх дном, когда он ненароком поднимает взгляд.  — Драко, — добродушно, мягко — к Гарри доходит понимание. От этого близкого до одури произношения, того самого, что есть только у Поттера, сердце ухает куда-то в пятки, а в горле завязывается противный ком — острый настолько, что он не в силах вымолвить и слова, кажется, захлебнется собственной речью в ту же секунду. Та крепкая стена, плотина ограждающая его от собственных эмоций, от реального мира, с грохотом рушится — дрожащими пальцами Малфой вцепляется мертвым хватом в чужие кисти. Прячется стыдливо в изгибе поттеровской шеи, вжимаясь всем телом так отчаянно — до боли.  — Я… — Драко резко осекается, и Гарри словно весь переходит в слух, ему так хочется, чтобы он сказал это, хоть раз озвучил, не скрывая, как он это делает обычно, свои чувства. — Я просто… — Но говорить, оказывается, так сложно. У Драко уходит несколько долгих минут, чтобы собраться с силами, — Гарри не торопит, ждет покорно, лишь горячее дыхание, опаляющее макушку, напоминает о его присутствии — тепло его тела Малфой давно ощущает уже как свое собственное. Сиплый выдох слетает с губ — Драко до черных пятен пред глазами жмурится.  — Я хотел провести это Рождество с тобой! — Гарри молчит с секунду, ошеломленный случившейся радостью — Малфой сказал это, сказал! Однако сам Драко его безмолвие трактует по-другому: — С тобой, придурок, а не со всей семейкой Уизли, Грейнджер, или кто там еще собирался заявиться, — нервное фырканье сменяет тихий шепот, что тонет в вороте чужого пальто — этот чертов Поттер и его любовь к магловским штучкам. Но Гарри все равно все слышит, и Драко может поклясться, что чужое сердце, как и его собственное, заходится в бешеном ритме. — С тобой, Гарри, вдвоем. Драко понимает, что не дышит, когда чужие губы касаются края уха, обдавая горячим дыханием так, что по всему телу пробегают мурашки; понимает, что не дышит, когда тот спускается легкими касаниями по мочке вниз, и когда Гарри нежно целует его в висок — перестает думать и вовсе, обмякая нескладным грузом в поттеровских руках.  — Дурак ты, Малфой. Сказал же — это все было лишь для того, чтобы позлить тебя, ну и взбодрить, как следствие, — он ведет пальцами по заалевшей щеке, глядя в растерянные колдовские глаза. — Я только с тобой и буду. Обещаю. И Драко впервые за все это время думается, что Рождество будет не таким уж и отвратительным, а стоит Гарри поцеловать его, переплетая бережно пальцы, думается: самым счастливым за его жизнь.