Цитрусовые (драббл-альбом)

Когда смотришь на свое тело и не видишь себя самого — лишь отпечатки, касания, что будь то невзначай, будь осознанные — плевать. Главное — были, главное — ощущаются до сих пор, главное — по коже мягко. Когда воспоминания оглушают все новыми ударами и топят так сильно, что грудная клетка не выдерживает, кажется, вот-вот треснет. Когда тиски давят с такой силой, что ни вдох, ни выдох — воздух стоит комом где-то в легких, тяжелее металла в разы. Когда воспоминания душат, сворачивают шею одним умелым рывком, резко и без промедлений, или же напротив — неторопливо и с чувством, довольно похрустывая костьми. Чтобы перед глазами — звезды; те флэшбэки, которые помнишь от и до, четко до одури, настолько, что кажется будто бы выбито где-то внутри черепной коробки. Что хуже — в сердце, во внутренностях, в каждом дюйме осточертевшего тела. Осточертевшего, ведь каждый его дюйм — воспоминания, ведь глядя на себя видишь чужие кисти, губы, щекотливые мазки ресниц и — о боги — запястья. Аккуратные и ломанные, по-девчачьи тонкие, те, что хочется изучать часами, водить по ним бережно пальцами, проверяя мягкость кожи, очерчивать каждую венку, цепляться у выпирающей косточки, отмечая в сотый раз их небывалую эстетику, хрупкость, и от того ломаться, ломаться опять и снова. Потому что больно, потому что — до одури. Резаться об острые скулы, касаться-касаться-касаться по новой, прочерчивать пальцами незамысловатые витки. После — губами, после — хмельно, опьянено эйфорией, самым настоящим первородным счастьем, проходиться губами, топить усмешку-улыбку в бархате чужой кожи. Потом — до пятен пред глазами, носом в чужое плечо отчаянно, укусом где-то в ключицы, и чтобы чужая рука — со спасительно прохладными пальцами — прижимала к себе накрепко, к сердцу прямо. Чтобы после, когда уже в одиночку, когда уже волком выть после нескольких минут без, разбиваться в клочья, ссыпаться в осколки, беспомощно опадая куда-то вниз. Потом — больно, всегда больно, а слезы, капающие из неморгающих глаз, — не доказательство. Чтобы без улик, чтобы искусанные губы — в кровь, когда сиплый вой беспощадно рвет глотку, шептать беспорядочные утешения себе же самому. Обещать то, что уже известно, улыбаться треснуто да криво, пытаться собственными касаниями напомнить чужие. Но не обманешь. Чтобы слезы, что стекают нескончаемым потоком, спасали — не спасают. Глаза закрыть и в голове тут же картинка, на внутренней стороне век, а по коже будто бы снова бродят чужие руки. Торс, ребра, спина, шея, загривок, — черт. И готовность сделать все, абсолютно все без исключения, отдать всего себя без остатка, продать душу за бесценок, лишь бы вновь почувствовать — блять, услышать! — биение чужого сердца, обжечься горячим дыханием на собственной макушке. Умереть снова, услышав чужой смех. И ходить разбитым, вывернутым наизнанку, таким неправильным, таким «не к месту», будто криво вырезан и наспех приклеен не в свою картинку. Чтобы жить скрепя зубами, стиснутыми до судорог в челюсти, в ожидании встречи, в ожидании тепла. Чтобы в объятиях — намертво, чтобы от касаний — едва ли не на смерть. И чтобы горечь на устах вновь превращалась в сладость, а губы растягивались в целой, искренней улыбке. Не искореженной. Ломаться по новой, воскрешаясь заново. Чтобы любить, прекрасно зная, что будет невыносимо, хуже яда по венам, хуже смерти. Главное — знать, что любят в ответ, делать вдох только благодаря этому осознанию. Однако, скажи… Ты же любишь, Малфой, правда?