Цитрусовые (драббл-альбом)

Когда дыхание прерывистое и ломкое, задушенное, словно бьющаяся в клетке птица, и сердце, сердце, что колотится о ребра так сильно и отчаянно, что кажется, что оно вот-вот разломит грудную клетку, в ужасе спасаясь с тонущего корабля. Ночные ужасы и бесконтрольные страхи разрастаются необъятной чернотой где-то под кожей, где-то в черепной коробке, кажется — до кончиков пальцев; кажется — до каждого вдоха; кажется — нет, не кажется, — надеется, что этот каждый новый вдох не станет последним. Каждый миг все его нутро, все его немногочисленные пожитки души со всей подноготной за его не такую уж и длинную жизнь, поглощаются с непреодолимой скоростью — реальность и тяжелый сон сливаются в один тесный ком, что ни вытравить, ни выжечь. Рваные хрипы рвутся из глотки, удержать их не хватит сил; хрипы — то малое, что кричит о его состоянии, то, что вопит о помощи более, чем смог бы сам. — Тише, все хорошо, хорошо. И чужие руки прижимают к себе до ломоты так, что будь в сознании — задушили бы слезы, будь в сознании — разломилось бы сердце. Жар жидким пламенем разливается по телу, с усердием отбирая его на несколько долгих минут у черноты где-то внутри черепной коробки. И цепляется так отчаянно, словно утопающий за спасительную соломинку, не понимая сонным рассудком: как, как можно было ранее засыпать без родных до боли рук, как можно было жить раньше, не ломая внутренности в кровавый фарш, без тепла чужого тела и размеренного — успокаивающего — дыхания над ухом. Ужас, бесконтрольный иррациональный страх, вновь хватает в стальные тиски, вновь заставляет сбиться с ритма и давиться собственным сердцем где-то в глотке. Стоит неосознанно поддаться вперед, в панике изнеможенно цепляясь за чужие плечи, — ведь сил попросту нет, ведь ужас многим крепче, — как тут же мягко подминают под себя, закрывая собственным телом, словно щитом, пряча ото всех невзгод и, главное, от себя самого. Прижимают к себе бережно, с силой, с непередаваемым теплом, что кровь, словно раскаленная, гонит по венам, чтобы дошло, чтобы отпустило, чтобы реально. И ужас отпускает, стальные тиски вновь разжимают сердце, хоть вой, хоть рыдай. В чужую шею носом, задыхаясь родным до ломоты запахом и источаемым жаром, — кошмары отпустят на несколько долгих часов. Горечь кофе противно саднит на губах — слезы. Но сейчас никто не успокоит, сейчас никто не придет, не спрячет от очередного кошмара, не выдернет из его жестких пальцев, никто не обнимет, не прижмет к себе так, словно самое дорогое и нужное, что есть в этой чертовой жизни, — сейчас засыпать — подыхать — в одиночку, теперь уже в одиночку. Никто не будет бездумно водить мягкими подушечками пальцев по запястью, раздумывая о своем. Никто не будет подминать под себя, переплетая конечности и пальцы так, что одно целое, так, что хочется жить. Некому укрыть, укутать поплотнее, спрашивая:  — Тебе удобно, хорошо? — обжигая вопросом краешек уха. Никто не будет шептать, стоит накрыть тревоге, нежное и успокаивающее, словно священную молитву, пока не отпустит, пока собственное тело не перестанет быть напряженной пружиной.  — Все хорошо… Все хорошо. И хотел бы сказать, что плохо, что невыносимо, что дохнет, — говорит, ломается, давясь горечью. Невыносимо. Холодно. Без тебя так холодно, ты бы знал, Поттер.