Тошнит от тебя

      — Выметайся. — тихий, необыкновенно спокойный голос скрывал за собой целый прибой злобы.       По правде сказать, они оба виноваты. Майлз так долго был лишь зрителем, что не успел вовремя выйти на сцену. Не смог спасти еще одну действующую фигуру в этой игре, но и не потерял ее. По крайней мере, он так думал. Предательство — а чего еще можно было ожидать?       Журналист, ныне хранивший в своем теле невиданную мощь, оставался беспомощным. Его задача была проста — приехать, отснять материал, уехать. Затем, после «перерождения» и ухода из преисподней, — помочь парню, желавшему, как и сам Майлз, лишь раскрыть миру глаза. Человеческий разум может вытерпеть многое, но один лишь взмах ножом — и тело погибает. Как погиб и Вейлон Парк. И что же потом? Потом Апшер нашел его…       Истерзанный судьбой, умирающий в припадке, Блейк лежал на земле возле храма. Забрать и выходить его не стало проблемой. Проблемой стал он сам. События, произошедшие в ту ночь, почти сломали его, однако не лишили упрямства. Даже зная, что репортер хочет лишь помочь таким же несчастным, как Лангерманн, этот идиот все еще противился — отказывался отдавать видеозаписи, свидетельствовать в суде, обращаться к спецслужбам. Он боялся, хотя бояться следовало бы Майлзу. Блейк настолько же опасен, насколько и полезен, а еще он болен. Болен из-за отстраненности Апшера, который не смог вовремя прекратить эту пытку, а теперь они оба страдают.       Почему Майлза вообще это беспокоит? Его предали. Его, а не он. Журналист не может отвечать за поступки другого, не может их контролировать, как бы ни хотел. Что он может? Принять, как над ним посмеялась судьба? Казнить предателя? Может, еще расплакаться от безысходности? А ведь хотелось, — всего и сразу.       — Нет. — также тихо послышалось в ответ. Его голос дрожит, он полон страха, и все же Блейк выдавливает из себя слова.       Боже, почему ты просто не можешь уйти? Беги от меня прочь, спасайся, раз боишься.       Пока не поздно — выйди из игры, исчезни, ты же так хотел спокойствия. Так хотел, чтобы все отстали от тебя, чтобы «все это кончилось», хотел забыться. Стереть из своей памяти всё, что было.       — Заткнись. Заткнись и вали, забудь о корпорации, забудь о мертвецах, приходящих к тебе каждую ночь, забудь о произошедшем, забудь обо мне. — сжимая кулаки, Майлз еле контролировал тон своего голоса, и еще хуже управлял мимикой. Его лицо исказилось в едкой ухмылке, обнажая зубы, — точно зверь пробивался наружу сквозь все человеческое, что еще оставалось внутри. — Но прежде чем ты забудешь, я хочу кое-что сказать тебе.       Апшер встал из-за стола, откидывая деревянный стул в сторону. И без того дряхлая мебель ударилась о стену, разносясь на щепки. Звук пронесся по комнате, оглушая своей громкостью. Взгляд Блейка метнулся в сторону груды древесины, настолько напуганный и тупой, что над его беззащитностью мог бы посмеяться даже ребенок.       — Меня тошнит от твоего голоса, — не обращая внимания на пятившегося назад Лангерманна, Майлз продолжал приближаться, — тошнит от твоего лица, тошнит от твоих решений…       Когда они оба в последний раз улыбались по-настоящему, без злобы или грусти? В прошлой жизни, до встречи друг с другом. Когда у каждого из них был разный смысл жить дальше, когда каждый из них четко знал, чего хотел, когда они не нуждались друг в друге, когда были счастливы. До тех пор, пока их не сломали.       Меня тошнит от твоей радости.       Зато теперь их связывала общая боль. Страдания, воспаленный разум, необыкновенное желание найти наконец корень проблемы и вырвать его. Они оба нашли, — только из-за этого стали врагами. А ведь когда-то Майлз разделял чувства Блейка, пытался помочь, даже доверился ему. К чему это привело? К еще одной порции горькой боли? К непониманию? К манипулированию самим Майлзом, будто он и не был человеком, а просто тряпичной куклой. Кукла не почувствует, если вонзить ей нож в спину.       Меня тошнит от твоей боли.       Куклой можно поиграть. Можно попытаться изменить ее — вспороть, а потом снова зашить, переделать так, как нравится тебе. У нее нет желаний, она не станет возражать. Так ведь? У нее в голове опилки, а у тебя — нет. Вбей ей то, что ты думаешь сам, «просвяти», ты же делаешь все верно. Ты же самый умный и невинный.       Меня тошнит от твоего давления.       А если кукла «плохая», если она работает не так, как хотелось бы тебе, найди другие игрушки. Подороже, попрочнее, в красивой подарочной упаковке, хорошо разрекламированные. Им ведь можно верить, разве нет? Они ведь не причина твоих страданий? Из-за них ты не стал жалким калекой, сломанным мальчиком, брошенным на обочину жизни? Можно играть с кем хочешь, пока другой этого не заметит, пока ты не спалишься. Никто ведь не заставлял выбирать сторону, значит можно всё.       Тошнит от твоей игры.       — Очень жаль, что когда-то я решил спасти тебя, вместо того, чтобы прикончить. — они стояли друг к другу вплотную, Апшер чувствовал на своем лице чужое неровное дыхание. Прижатое к стене тело дрожало. — Что, не нашел выхода позади себя? А я предупреждал — лучше бы ты свалил, пока была возможность. Сейчас решение изменить уже невозможно. Ну, знаешь, не так, как ты сделал это со мной. Я думал, мы союзники, а ты всего лишь не мог определиться, кто лучше позаботится о твоей трусливой заднице. — Майлз усмехнулся, почувствовав руки, упирающиеся ему в грудь. Этот кретин видел, что случилось со стулом, — а ведь тогда журналист даже не использовал «помощь» маленького кусочка ада, навсегда застрявшего в его теле, — и всерьез думает, что его не ждет та же участь?       — Никакой пощады, — продолжал парень, пока вокруг кружили наночастицы, — никакого прощения. Считаешь, что мог попользоваться мной, чтобы тебя сразу не прикончили ублюдки из корпорации, передавал им информацию, а с меня выбивал сопереживание, хотел, чтобы я привязался к тебе, чтобы потом просто так отпустил? У тебя получилось. Но я не инструмент, которым можно распоряжаться как хочешь, и не твоя пилюля успокоительного, предотвращающая очередной припадок. Я стану твоим бэдтрипом.       — Майлз, всё не так, — дрожащие руки сжали рубашку репортера так, словно это спасательный круг, — тебя никто не использовал, и я не лгал, когда говорил о том, что… О том, как мне плохо. Ты ведь тоже это пережил, так почему не можешь понять?!       — А почему ты не можешь понять, что выбрал не тех?! — закричал наконец Майлз, — Почему считаешь, будто это решение не влияет и на меня? Думаешь, они хорошие? Нет, нихуя они не хорошие! Грязные убийцы, готовые продать собственную мать ради пары баксов, а если им доплатить, то и себя заодно. Сейчас они хотятся за мной, чтобы заткнуть рот, и ты знаешь их способы. Почему ты не понял, что они не «хорошие парни», когда твоя жена умирала из-за их эксперимента?       — Ты не поймешь меня, ведь у тебя никогда не было тех, кого ты любишь, тех, из-за кого стоило бы пожертвовать всем! А сейчас у меня остался только я сам, мне нет смысла «бороться» за кого-то или против них, всё что ты называешь «правосудием» — обыкновенное желание мстить! Тебе не нравится, что я не такой, что во мне нет желания причинять кому-то боль, как это делаешь ты?!       Какая же ты эгоистичная тряпка.       Апшер поднял Блейка в воздух, а затем бросил на пол, словно тот ничего не весил. Схватив его за воротник, навис сверху, поднимая над полом.       — Я не твой психотерапевт и не твой парень, чтобы понимать. Самонадеянный мудак, ты разрушил не только мою и свою жизнь, но и жизни миллионов людей, ставших подопытными. По твоей инициативе, кстати, скоро меня снова убьют — доволен собой? — эти слова выбесили Блейка, он смотрел в глаза оппонента так, будто исчезла угроза лишения жизни. Майлз это заметил. — Давай, блять, скажи как ненавидишь меня, давно пора.       Но он молчал. Злоба стихала в них обоих, и журналист понимал, что не хватило еще немного — и он бы убил Блейка прямо здесь и сейчас. И теперь он жалеет о том, что не сделал этого, но если бы сделал, жалел о содеянном.       — Выметайся. — они вернулись к тому, с чего начали. Апшер отпустил чужой воротник, отчего Лангерманн упал на спину, ударяясь о бетонный пол. — Выметайся нахуй из моей жизни…       …потому что я тоже не могу ненавидеть тебя.       Репортер запустил руку в свои волосы, и если бы нуждался в воздухе, сделал бы глубокий вдох. Снова он отвернулся от источника всех своих проблем, переживаний и эмпатии. Тот все никак не уходил, а просто пялился — Майлз чувствовал его взгляд на себе.       — Ты глухой или тупой? — обессилено бросил парень, разворачиваясь к Блейку лицом.       — Меня тошнит от твоей злобы, — также безэмоционально ответил он, все еще лёжа на полу, — от того, что ты постоянно что-то скрывал от меня, меня тошнит от твоей помешанности.       — Меня тошнит от тебя. — синхронно закончили они оба.