Тошнит от тебя

      Майлз стал необыкновенно жесток в последнее время. Он шел на радикальные меры, чтобы привлечь внимание, как ребенок, готовый взять отцовское ружье* и начать творить «правосудие». Что еще Блейку оставалось, кроме как вмешаться? Своим бездействием Лангерманн однажды сгубил двух неповинных ни в чем девушек, а сейчас даст какому-то самоуверенному сумасшедшему заниматься терроризмом? Ну уж нет. Разговоры, мольбы и угрозы не дали ничего — Апшер готов был рвать и метать при одном лишь упоминании тех, кто отнял у него право на жизнь. Он даже не задумывался, что поступает точно также, преследуя выживших в лечебнице врачей и «карая» их. А порой и не только их.       Прости, мне придется…       Блейк никогда не задумывался о том, что такое «меньшее зло». Зло есть зло, а большее оно или меньшее — роли не играет. Как же легко жилось ему до осознания своей неправоты, как же просто все было. Но даже сейчас он затруднялся ответить, в чью пользу сделал выбор — большего зла или же меньшего. Жизнь тысяч важнее, чем чувства двух загнанных в угол парней, да?       В этом нет моей вины.       Но это не помогало. Сердце оператора рвалось на части, когда он вспоминал о своем поступке. «И все-таки это необходимость!» — убеждал он себя, веря, что иначе бы не смог прервать череду смертей. Веря, что он поступает правильно. Веря, что это всё избавит его от мук.       Всякий раз, опуская взгляд, Лангерманн получал вопросы, полные беспокойства. Как же такое чудовище может испытывать волнение за чье-то благополучие? Ему хватает совести интересоваться чужой жизнью, при этом ни во что ее не ставя. Словно хозяин этого мира, как пришедшее нечто извне, Апшер возомнил себя судьей, выдумал себе весы, где мог бы взвесить чужое сердце*, а затем вынести приговор.       Ты не господь. Ты обычный шакал.       — Потом объясню. — выдавливал из себя парень, с усилием натягивая улыбку. Мысли об убийстве не оставляли голову ни на секунду. Да что может обычный человек, стоя перед Майлзом? Ничего. Только покориться его воле и ждать решения. Никакой борьбы, никаких попыток навредить. Но что, если найти кого-то столь же бесчеловечного, как и сам Майлз?       Когда-то очень давно маленький Блейк заключил сделку с дьяволом, выбрав меньшее зло, хотя даже не догадывался об этом. Его душу уже не спасти, и тем не менее, он может помочь другим, снова подписав контракт со зверем. С другим зверем.       Это самая мягкая подушка, которой я мог бы придушить тебя.       Так было с Джессикой. Так будет с Майлзом. И почему Лангерманн всегда отдает на съедение всех, кто ему дорог? Потому что он слабый, никчемный человек. Его вина всегда будет с ним, как и пятна чужой крови на руках.       Блейк связывается с Меркофф. Он словно мальчик, вышедший из леса, куда всегда убегал, чтобы покормить волка. Думал, что это дикое животное можно приручить, что оно нуждается в помощи и… чем-то еще. Однако волк стал звереть, проявляя свою дикую натуру. Того, что дает ему мальчик, стало мало, и тогда он принялся губить всё и всех. Что делать ребенку, кроме как обратиться ко взрослым*? Они застрелят волка, но если этого не сделать, то волк однажды истребит их.       Жаль, что Майлз не понял. Он счел это «предательством», хотя это лишь забота. Не о нем — о людях, которых он рвется спасти, а вместо этого убивает.       — Меня тошнит от тебя. — в унисон раздались два голоса с разных концов комнаты. С разных сторон баррикад.       Лангерманн поднялся, превозмогая боль в спине и груди. Тот, кто так спокойно лишал других жизни, поколебался. Он пытался играть на чувствах, пытался вытянуть мольбы о прощении, и он сдался. Не смог. Почему?       Неужели Блейк ошибся? Нет. Этого не может быть. С каждым месяцем из человека Майлз превращался в рудимент*, утрачивал всякие чувства и моральные нормы, становясь существом. Жестоким полуразумным существом, уже не ощущающим вкуса крови на губах. Ощущал ли себя таковым он сам?       Это неважно. В любом случае, теперь, когда Майлз Апшер мертв дважды*, ему не составит труда в третий раз взглянуть в лицо смерти.       Журналист был просто безумцем, скрытным и жестоким. Он даже не подозревал, о скольких его деяниях успел узнать Блейк. Сам Майлз, конечно, ничего не рассказывал и расспросов не терпел. Лангерманну следовало бы возненавидеть его, но он не мог. По каким-то неясным причинам искал оправдание каждому поступку, каждому неверному решению. Может потому что облажался также, как и сам Майлз? Они совершенно не понимали, точнее не хотели понимать, мотивов и целей друг друга, и осуждали друг друга за это.       Сожаление — все, что у них осталось. Смерть — все, что их ждало.       — Я не уйду, потому что они не оставят и меня в покое. Или ты думаешь, что я не осознавал, на что шел?       Ребенок, помогающий волкам, также опасен, как и сами волки. Придется убить себя, убив Майлза. Как только корпорация заверила Лангерманна в полной безопасности, он понял — они уничтожат их обоих.       — Что ты хочешь услышать на это, чертов самоубийца? — очередная грубая фраза, ничего необычного. Но, погоди…       — Ты плачешь? — с искренним удивлением прохрипел Блейк.       — Представь себе, — он ухмыльнулся, — «такие как я» тоже на это способны. Способны на то, чтобы необдуманно показать свою слабость перед каким-то мудаком, а потом поплатиться за это. — они оба замолчали, хотя Блейк мог бы возразить и наконец высказать все причины, по которым поступил подобным образом, но великих трудов стоило выдавливать из себя то, что называется словами. — Радует, что ты тоже сдохнешь.       — Раз тебя это радует, значит ты ненормальный, — подойдя достаточно близко, оператор схватился за грудь. Кажется, пара ребер сломано, — ведь желаешь зла другим. Неважно, кто и как проявил к тебе несправедливость, нельзя же отвечать жестокостью на жестокость. Этим ничего не добьешься, идиот! — чтобы удержаться на ногах, парень вцепился в чужое плечо, опираясь на него. — Лишь больше зла, больше насилия, больше смерти и страданий. Ты никогда не замечал, что просто прикрываешься «благом для других», убивая? Пытаясь привлечь к ответственности тех врачей, кто даже не знал об экспериментах, у кого была семья, дети? Ища поддержки с моей стороны, ты думал, что мы одинаковые. Но это не так, — дышать становилось все сложнее, шок от произошедшего постепенно отходил на задний план, а вместо него оставалась боль, — мы совершенно разные. И если бы мог, я бы просто ушел. Я хотел сбежать не от воспоминаний, а от тебя. Всё это время ты просто искал зло во всех, кроме себя, Майлз, но правда в том, что… — не хватило воздуха и силы воли, чтобы закончить фразу. Готовый снова оказаться на полу, Блейк ослабил хватку, но его бережно подхватили, удерживая в горизонтальном положении.       — Надеюсь, — шепнул Апшер, заглядывая в помутневшие глаза Лангерманна, — теперь ты счастлив, ведь между нами ничего и никогда уже не будет возможно. Прости, мне придется…       «Какой же кретин», — подумал Лангерманн. Апшер всё равно ничего не понял, и даже сейчас, держа на руках тело, испускающее дух (не без его помощи), он считал, что его предали.       Блейк закрыл глаза, больше не слыша ничего, кроме глухого стука своего сердца. Ему так хотелось спать, но что-то не давало. Ощущение неимоверной опасности, которая была там, в Храмовых вратах, когда смерть шла за ним по пятам, все еще удерживало в сознании. Но он знал, что Майлз закончит начатое. Возможно, его даже не найдут агенты Меркофф и он продолжит убивать, но уже с нескрываемой яростью, на этот раз ради мщения только ему — Блейку. Детский, глупый поступок, достойный только насмешки. А сам Блейк поступил умнее, обвинив Майлза во всех грехах? Или, может, решив, что погубив его, спасет множество жизней? Нет. Он точно также судил другого, возомнив себя богом, и поплатился за это.       — Скоро увидимся. — голос Майлза был последним, что услышал Блейк в своей жизни.