И после восьми дыши

Дождь шёл уже третьи сутки. Холодный, липкий, он заливал узкие улочки Лондона, стучал по крышам, как костяшки пальцев по дверям, в которые никто не хотел открывать. Но в доме на площади Гриммо, за шторами из тяжёлого бархата, время текло иначе — вязко и со свистом, как кровь из перерезанной артерии. Волдеморт сидел во главе стола. Его пальцы — длинные, похожие на лапки мёртвого паука — лежали на полированном дереве неподвижно. Тени от свечей плясали на бескровном лице, и каждый раз, когда пламя дрожало, казалось, что лицевых костей под тонкой кожей становится всё меньше. — Мой лорд, — голос Северуса Снейпа прозвучал тихо, но отчётливо, как удар хлыста. Он не поднял глаз, глядя в столешницу, где в отражении лужицей стояло его собственное искажённое лицо. — Есть информация. Волдеморт медленно повернул голову. Тишина стала плотной, как смола. — Говори. — Семья часовщиков. Мастера, что создают не просто механизмы. Они делают Маховики Времени. Не те, что выдают в Министерстве — игрушки для клерков. Настоящие. Способные отмотать годы, а не часы. Пожиратели зашептались. Кто-то недоверчиво хмыкнул, но тут же умолк под взглядом алых глаз. — Ты предлагаешь мне, — голос Тёмного Лорда стал вкрадчивым, почти ласковым, — прогуляться назад? На шестнадцать лет? И убить Поттера младенцем? — Именно так, мой лорд. Младенцем, который ещё не знал ни палочки, ни любви своей матери. Ни защиты. Длинный палец постучал по столу. Раз. Два. Три. Каждый удар отдавался в груди присутствующих глухим эхом. — Отличная идея, — прошептал Волдеморт, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Мы идём к ним. Немедленно. Никто не осмелился спросить, куда именно «идём». Они просто встали и последовали за своим господином в ночь, где дождь смывал с мостовой даже тени. В это же самое время, на другом конце города, в мастерской, пропахшей маслом и медью, девушка осторожно вкручивала крошечный винтик в сердце нового механизма. — Чуть левее, Катя, — сказал отец. Он сидел в продавленном кресле, и его глаза — выцветшие, как два мутных стекляшка — смотрели куда-то сквозь стену, сквозь дождь, сквозь саму реальность. — Я чувствую биение. Ты слышишь? Катерина замерла. Да, она слышала. Механизм тикал не как часы — он дышал. Тепло, неровно, как больной зверёк. — Слышу, папа. — Она поправила рыжий локон, выбившийся из пучка, и потянулась за паяльником. — Ещё немного. Скоро всё заработает. Отец кашлянул, и в этом кашле послышался влажный, неприятный звук. Слепота пришла к нему два года назад — после того, как один из прототипов взорвался прямо у лица. Но руки помнили всё. Каждую шестерёнку, каждый виток пружины. — Дождь не унимается, — сказал он вдруг. — А я никогда не любил дождь. В нём время течёт слишком быстро. Нельзя торопиться, Катя. Время любит точность. Она кивнула, хотя он всё равно не мог этого видеть. Погладила отца по морщинистой руке, испещрённой мелкими ожогами, и снова вернулась к работе. Свечи догорали. Где-то в темноте завывала гроза. И никто из них не знал, что через несколько часов в их дверь постучат. А стучать будут костяшки пальцев самого страшного человека на свете.