И после восьми дыши

Дождь шёл уже третьи сутки. Холодный, липкий, он заливал узкие улочки Лондона, стучал по крышам, как костяшки пальцев по дверям, в которые никто не хотел открывать. Но в доме на площади Гриммо, за шторами из тяжёлого бархата, время текло иначе — вязко и со свистом, как кровь из перерезанной артерии. Волдеморт сидел во главе стола. Его пальцы — длинные, похожие на лапки мёртвого паука — лежали на полированном дереве неподвижно. Тени от свечей плясали на бескровном лице, и каждый раз, когда пламя дрожало, казалось, что лицевых костей под тонкой кожей становится всё меньше. — Мой лорд, — голос Северуса Снейпа прозвучал тихо, но отчётливо, как удар хлыста. Он не поднял глаз, глядя в столешницу, где в отражении лужицей стояло его собственное искажённое лицо. — Есть информация. Волдеморт медленно повернул голову. Тишина стала плотной, как смола. — Говори. — Семья часовщиков. Мастера, что создают не просто механизмы. Они делают Маховики Времени. Не те, что выдают в Министерстве — игрушки для клерков. Настоящие. Способные отмотать годы, а не часы. Пожиратели зашептались. Кто-то недоверчиво хмыкнул, но тут же умолк под взглядом алых глаз. — Ты предлагаешь мне, — голос Тёмного Лорда стал вкрадчивым, почти ласковым, — прогуляться назад? На шестнадцать лет? И убить Поттера младенцем? — Именно так, мой лорд. Младенцем, который ещё не знал ни палочки, ни любви своей матери. Ни защиты. Длинный палец постучал по столу. Раз. Два. Три. Каждый удар отдавался в груди присутствующих глухим эхом. — Отличная идея, — прошептал Волдеморт, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Мы идём к ним. Немедленно. Никто не осмелился спросить, куда именно «идём». Они просто встали и последовали за своим господином в ночь, где дождь смывал с мостовой даже тени. В это же самое время, на другом конце города, в мастерской, пропахшей маслом и медью, девушка осторожно вкручивала крошечный винтик в сердце нового механизма. — Чуть левее, Катя, — сказал отец. Он сидел в продавленном кресле, и его глаза — выцветшие, как два мутных стекляшка — смотрели куда-то сквозь стену, сквозь дождь, сквозь саму реальность. — Я чувствую биение. Ты слышишь? Катерина замерла. Да, она слышала. Механизм тикал не как часы — он дышал. Тепло, неровно, как больной зверёк. — Слышу, папа. — Она поправила рыжий локон, выбившийся из пучка, и потянулась за паяльником. — Ещё немного. Скоро всё заработает. Отец кашлянул, и в этом кашле послышался влажный, неприятный звук. Слепота пришла к нему два года назад — после того, как один из прототипов взорвался прямо у лица. Но руки помнили всё. Каждую шестерёнку, каждый виток пружины. — Дождь не унимается, — сказал он вдруг. — А я никогда не любил дождь. В нём время течёт слишком быстро. Нельзя торопиться, Катя. Время любит точность. Она кивнула, хотя он всё равно не мог этого видеть. Погладила отца по морщинистой руке, испещрённой мелкими ожогами, и снова вернулась к работе. Свечи догорали. Где-то в темноте завывала гроза.

***

Она бежала по мокрой брусчатке, прижимая к груди отцовский свёрток. Сердце механизма билось сквозь ткань, и этот пульс совпадал с её собственным — слишком частым, слишком испуганным. Позади хрустело. Змеиное тело Нагини скользило по разбитому стеклу витрины той самой мастерской, где Катя ещё час назад вкручивала последний винтик. Отец остался там. Он сказал всего три слова: «Беги, Катюша». И она побежала. Крики Пожирателей перекрывал вой сирены маггловской полиции — никто из них ещё не понимал, что горит не просто дом, а сама ткань реальности. — Авада Кедавра! Зелёная вспышка ударила в стену в трёх дюймах от её уха. Катя свернула в переулок и замерла. Тупик. — Глупая девчонка, — голос Волдеморта разлился над площадью, как патока — сладкий и смертельный. — Отдай игрушку. И я, возможно, позволю тебе умереть быстро. Она посмотрела на свёрток. Потом на свою палочку — тонкую, из грушевого дерева, больше приспособленную для починки часов, чем для боя. — Ты не поймёшь, — прошептала Катя. — Он не для того, чтобы отматывать. Он для того, чтобы чинить. И она нажала на потайную кнопку. Мир сложился гармошкой. Время хлынуло назад, как киноплёнка, смотанная невидимой рукой. Катя увидела собственное детство задом наперёд, смерть матери — как та воскресает из гроба, а потом исчезает. Увидела отца — зрячим, смеющимся, он откручивал винты, которые только что вкрутила. — НЕТ! — голос Волдеморта прорвался сквозь складки времени, и Катя почувствовала, как чья-то ледяная рука хватает маховик прямо внутри пространственного разрыва. Треск. Ощущение, будто рвут позвонки. Крик отца — далёкий и близкий одновременно. А потом темнота.

***

Она пришла в себя на холодной земле. Пахло прелыми листьями и, как ни странно, каштанами. Над головой было небо — серое, но без дождя. — Очухалась наконец, — раздался голос — тихий, вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой, которая заставила что-то ёкнуть в груди. Катя села. Маховик лежал рядом — чёрный, оплавленный, мёртвый. Из его разбитого сердца сыпались шестерёнки, похожие на сломанные позвонки. Перед ней стоял мальчик. И он был самым красивым человеком, которого она когда-либо видела. Лет шестнадцати, высокий, с идеальными чертами лица — словно античная статуя, ожившая назло всем законам природы. Чёрные как смоль волосы падали на лоб тяжёлой волной. Глаза — глубокие, цвета штормового моря, оттенка, который британцы называют «голубым, когда небо плачет» — смотрели на неё с холодным, изучающим спокойствием. В них не было жестокости. Пока не было. — Ты кто такая? — спросил он. — И почему у тебя волосы седые? Тебе лет семнадцать, а выглядишь как старуха. Катя дотронулась до головы. Из пучка выбивались пряди — раньше медно-рыжие, как у всех Катерин в их роду. Теперь они были белыми. Не платиновыми, не благородно-седыми — мёртвенно-белыми, цвета пепла или старого серебра. Она посмотрела на календарь, висящий на столбе неподалёку. 1942 год. Сентябрь. Хогсмитская станция. — Нет, — выдохнула Катя. — Нет, пожалуйста, только не… — Я спросил, кто ты, — повторил мальчик. Его рука легла на палочку — чёрную, с неизвестной ей гравировкой. — Если ты шпионка Гриндевальда, я вызову… — Я часовщик, — перебила Катя и подняла на него глаза. — И я сломала всё, что можно было сломать. Мальчик моргнул. Впервые за разговор на его лице промелькнуло что-то человеческое — любопытство. Красивое, острое, опасное. — Часовщик? — переспросил он, чуть склонив голову. Прядь чёрных волос упала на высокий лоб. — Забавно. Мой дед говорил, что время — единственная вещь, которую нельзя купить. — Твой дед ошибался, — Катя поднялась, пряча мёртвый механизм в сумку. — Время можно не только купить. Его можно украсть. Сломать. Потерять. Она посмотрела на свои белые волосы, отразившиеся в луже. — Как я только что. — Меня зовут Том, — сказал мальчик. В его голосе вдруг прорезались те же бархатные нотки, которые Катя слышала час назад — или семьдесят лет спустя — от человека с алыми глазами. — Том Реддл. Я учусь в Хогвартсе. А ты, Катерина... Он выдержал театральную паузу. — ...будешь так любезна объяснить, почему твоя сумка пахнет магией старше, чем эта школа? Катя замерла. Дождь всё-таки начал капать. Маленький, противный, предвестник английской осени. — Катерина Маякова, — ответила она, не протягивая руки. И подумала: «Только не говори ему, кто он. Только не сейчас. Он ещё ребёнок. Пусть пока будет просто красивым мальчиком». Но седые волосы тяжело упали на плечи, и в каждой серебряной пряди горело предчувствие катастрофы — той, которую она уже пережила однажды. И которая только начиналась заново.