Катехизис.
1. Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией.
Ставрогин, конечно, красавец. Только вот он ничего не понимает. Дрянной, блудливый, изломанный барчонок, ему нет дела ни до меня, ни до «пятёрки», ни до России. Впрочем, это всё уже не важно, он всё равно не устоит — я умею убеждать. Ах, как расцвело отвращением его лицо, когда я в экстазе рассказывал ему, на что он мне сдался — вот тогда он и купился. Считает себя выше, чище, возможно даже, но это всё пустое, нет мне до этого дела. Пускай думает себе, что хочется, а мне только того и надо, чтобы он так думал. Нынче у каждого ум не свой, даже у Ставрогина. Только вот не знаю, к добру или к худу. Ставрогин — идол, солнце, предводитель, но я выше даже солнца, выше идола. Это ведь я, я его выдумал, а значит стоит мне потянуть, как Ставрогин мигом сделает так, как угодно мне, сам того не ведая. А потому пусть думает, что он единственный в России мыслит своим низменным умишком, покуда так — им можно управлять.2. Он в глубине своего существа, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром, и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира. Он для него — враг беспощадный, и если он продолжает жить в нем, то для того только, чтоб его вернее разрушить.
У Федьки Каторжного ум тоже не свой, оно и видно. Думает он, конечно, противоположно. Но оно и не важно, кто как что думает, главное, что Мария Тимофеевна с братцем почили, и что фабрика сгорела. Это факты, а кто как думает, пусть так и думает, дальше головы и языка не уйдёт, а нынче у каждого ум не свой.3. Революционер презирает всякое доктринерство и отказался от мирной науки, предоставляя ее будущим поколениям. Он знает только одну науку, науку разрушения. Для этого и только для этого, он изучает теперь механику, физику, химию, пожалуй медицину. Для этого изучает он денно и нощно живую науку людей, характеров, положений и всех условий настоящего общественного строя, во всех возможных слоях. Цель же одна — наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя.
Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. В мире одного только недостает: послушания. Жажда образования есть уже жажда аристократическая. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю, полное равенство. «Мы научились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого» — вот недавний ответ английских рабочих. Необходимо лишь необходимое — вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. Скука есть ощущение аристократическое; в шигалевщине не будет желаний. Желание и страдание для нас, а для рабов шигалевщина. Я всё то же самое и Ставрогину сказал, уж не ведаю, поверил ли он мне, но знаю точно, что слова мои действуют так же, как на «пятёрку» — не так сильно, как на милого Эркеля, но действуют, хоть он и таит это и от них, и от меня, и от себя. Самолюбивый! Но для него это хорошо, всякий идол должен быть самолюбив и горд, как бог — Кириллову это доподлинно известно.4. Он презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех ея побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него все, что способствует торжеству революции.
Ставрогин кричал, что я помешанный, да только он перепутал меня с Кирилловым, наверное. Разве человек в здравом уме будет думать, что он бог? Смешно, право же, просто смешно, уж и на что этот молодой человек понадеялся? Человекобог… Из Кириллова вышел бы славный революционер, не останься он при тех же мыслях лишить себя жизни. Желание принести себя в жертву революции — вот что стоит уважения. Жалко только, что Кириллов был горд, как Икар, а потому упал и разбился, стоило ему приблизиться к солнцу. Вот уж не пойму, за что Ставрогин его любил… Ведь знал же, бес, знал, как честолюбив и самодоволен Алексей! Разве что принять во внимание, что они с Кирилловым одного поля ягодки.5. Революционер — человек обреченный. Беспощадный для государства и вообще для всего сословно-образованного общества, он и от них не должен ждать для себя никакой пощады. Между ними и им существует тайная или явная, но непрерывная и непримиримая война на жизнь и на смерть. Он каждый день должен быть готов к смерти. Он должен приучить себя выдерживать пытки.
— Что это вы за палку хватаетесь? Терпеть Ставрогина каждый день — может, это и пытка, да только оборачиваться на окно, на улицу, устремлять взгляд в народ и видеть всё, о чём сказал ему минуту назад — о, это того стоит! Когда-нибудь и Ставрогин перестанет думать только о себе…6. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела. Для него существует только одна нега, одно утешение, вознаграждение и удовлетворение — успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть всегда готов и сам погибнуть и погубить своими руками все, что мешает ея достижению.
Ставрогину жаль Шатова… Так ведь и мне жаль! Дельный человек — Шатов, коли не стал бы дёргаться, так кого другого бы убить положили. Жалко, что именно Шатов под руку подвернулся, но что делать, революция никого не щадит. Да разве я зверь какой? Я же всё революции отдаю, а меня все не пойми кем считают. Что же, пусть я шут, пусть помешанный, пусть! Это будет не важно, когда пойдёт раскачка. А раскачка такая пойдёт, какой мир ещё не видал…7. Природа настоящего революционера исключает всякий романтизм, всякую чувствительность, восторженность и увлечение. Она исключает даже личную ненависть и мщение. Революционерная страсть, став в нем обыденностью, ежеминутностью, должна соединиться с холодным расчетом. Всегда и везде он должен быть не то, к чему его побуждают влечения личные, а то, что предписывает ему общий интерес революции. 8. Другом и милым человеком для революционера может быть только человек, заявивший себя на деле таким же революционерным делом, как и он сам. Мера дружбы, преданности и прочих обязанностей в отношении к такому товарищу определяется единственно степенью полезности в деле всеразрушительной практической революции.
— Эркель!
