Катехизис революционера.

Все произошло слишком быстро, а я слишком тосковал, чтобы понять. Кто-то струсил, сознался… Помню, как сидел перед дознавателем. Он говорил что-то о маме, о Петре Степановиче и недописанном «Катехизисе», а я… А я улыбался, говорил, что ничего не знаю, и смеялся, как дурачок. — Мы все преданы. Зачем же выгораживать человека, которому на нас наплевать? Я ведь и вправду дурачок… Подумал, что Петр Степанович не приедет — ну не дурак ли? Он обещал, а значит я должен ждать. Конечно, он не приедет сейчас — слишком опасно, но потом… А будет ли это «потом»? Что меня ждет? Виселица? Нет, он обязательно вернется и вызволит меня. Он за мной вернется. Он вернется. Он вернется. Прошло уже много, много месяцев. Меня помиловали, правда, лучше бы повесили — я более не был на службе, а денег у меня оставалось на свечи да хлеб. Не знаю, как дотянул до февраля. Зимы у нас холодные: я думал, сам умру от голода и холода, но нет. Смешно, право. Должно быть, одною верою и можно жить, я ведь все это время его ждал. Я бы и дальше ждал, но не могу. Купил на последние деньги револьвер; впрочем, подождать недельку, да я сам от простуды здесь умру, только мучаться страшно. Сейчас свеча догорит, и я… Нет, пусть горит. Хочу, чтоб горела. Револьвер в правой руке, морозно. Сжимаю его, пальцы больно, но хочется чувствовать. Я совсем не хочу умирать, я хочу ждать его и дождаться. Я не хочу умирать… Боже, как же страшно! — Вы ребенок. Останьтесь со мною, я вам одному верен буду, вас одного буду любить, всегда, повсюду, вас одного. Я зажмурился. Не злитесь на меня за это. Простите. Нажимаю на курок.