Бесконечное Падение Луны

Пора поработать       Человек в просторной белой хирургичке бежал так быстро, как не бегал ни разу в своей жизни, не жалея престарелое обрюзгшее тело, и скорость его превосходила даже ту, с которой он бегал в молодости. Увы, белый скользкий кафель и давно ушедшая ловкость быстро прекратили его забег, и он грохнулся — шумно, некрасиво, несолидно. И выругался.       — А ты всё спишь…       Человек в просторной белой хирургичке бежал так быстро, как это позволяли его немолодое уже тело и скользкий пол, но распластавшийся перед ним коллега оказался неодолимым препятствием — и на полу растянулись уже двое, скрипя, стоная и ругаясь.       — Когда ты рядом, всегда хочется от тебя избавиться. Обхватить твою тонкую шею и сдавить, сдавить… пока не перестанешь дёргаться. Но стоило тебе уйти — так сразу без тебя никак.       Человек в просторной белой хирургичке бежал так быстро, как никто другой в здании. Несмотря на преклонный уже возраст, здоровый образ жизни обеспечивал ему победу и над заносчивыми юнцами. И хотя ловкость его позволяла ему игнорировать скользкий пол, двое лежащих коллег уже не позволяли ничего, окромя болезненного падения. И ругани, разумеется.       — Такая же красивая… Какая же ты красивая, когда молчишь. Я всегда хотела увидеть, как ты… просто молчишь, знаешь? Улыбаешься. Ты ведь знаешь, что я пойму тебя и без слов… столько пережили вместе… а ты всё равно… Ты ведь можешь так, я знаю. И всегда могла. Всегда хотела… но не так!       Человек в просторной белой хирургичке не бежал вовсе, а шёл быстрым шагом, справедливо полагая, что беготня в ослепительном белом коридоре по скользкому кафелю ни к чему хорошему не приведёт. Понимал, что всё равно придётся ждать отстающих — и отстающими будут те, кто бежит с другого конца замка, а не он и не другие анестезиологи. И человек не споткнулся и не упал, а только выругался и принялся поднимать слишком торопливых и недостаточно ловких товарищей. В любом случае они не начнут, пока все не соберутся.       А вот ребятам из другого конца замка и правда стоило бы поторопиться.       — Но я тебя не виню… спи, если надо. Если хочешь. Это ведь я виновата, да? Опять во всём виновата я. Ничего, я привыкла. Кто-то должен быть виноватым. Плохим…       — Донна! Всё готово! Мы ждём только Вас!       Она не вздрогнула, не испугалась, даже не отреагировала на внезапное появление. Продолжала лишь сидеть близ кровати и грустно смотреть на спящую девушку.       — Просыпайся, если хочешь… но не ради меня. Ради неё, хорошо? Прости, что прикрываюсь ребёнком, но ты правда нужна ей. Я справлюсь и без тебя, но не она. Особенно сейчас.       — Донна? Донна!       Совсем молоденький ординатор. Почему он тут? Они опять не слушали ни единого её слова.       — Да, да. — Она встала и отошла от кровати, но на миг остановилась и обернулась. — Но даже если маленькая тебя уже не застанет, я буду ждать. Обещаю.       Поднявшийся внезапно гам стих, и на больничное крыло оглушающе резко опустилась тишина. Никто больше не бегал, не падал и не ругался. Она шла по пустым ослепительным коридорам, на ходу снимая одежду, и оказалась у душевой уже обнажённой, не обращая никакого внимания на покрасневшего мальчика. Не обращала внимания и на санитаров внутри, ни одна мышца её не дрогнула, когда её мыли тщательно и даже грубо, когда обливали антисептиком с головы до ног. Лишь одевшись — не то чтобы ей вообще нужна была одежда, но вид обнажённого тела всегда отвлекал этих прямоходящих обезьян — и зайдя в операционную, она вынырнула из меланхолии и обвела собравшуюся толпу врачей в ОЗК взглядом.       Хватит витать в облаках.       — Аккольти, Марио, Буггати — со мной. Гатти, Роверо, Нуцци — ждёте, вы на смене. Остальные на выход, ждут очередь. Отдыхайте, готовьтесь. Кожу привезли?       — Так точно, донна!       Бодрые, возбуждённые. Готовые к труду, и труду долгому и изнурительному. Это хорошо.       — Отлично. Запускайте принтер, печатайте ещё столько же.       И тут они словно померкли. Их радость и возбуждение от предстоящей работы сменились смущением и удивлением, сомнением. Сомнением в ней.       — Донна, мы распечатали с запасом…       — Да блядь…       Она уже и забыла, каково это. Забыла, что каждое поколение неминуемо сталкивается с осознанием, что она не так идеальна, как кажется. Что может ошибаться и страдать от предрассудков, словно человек. Делать глупости для самоуспокоения. Переводить драгоценный материал для кожи, которая никак не понадобится для дела, только ради душевного равновесия.       Как невовремя.       — Запускайте сраный принтер, пожалуйста. Я предпочитаю работать, зная, что материала в избытке. У нас слишком важная операция, чтобы экономить, дорогие коллеги!       Они вышли из оцепенения и опять забегали, приняли ответ. Сгодился бы любой — лишь бы она ясно дала понять, что всё ещё главная. Конечно, потом они задумаются о её компетенции и, может быть, даже начнут задавать вопросы.       Ну и пусть. Бывало и хуже. Главное — пережить этот день. И, скорее всего, ночь. И ещё один день.       — И уберите уже нахуй всех ординаторов из крыла, сколько мне повторять?       Тяжёлый, резкий запах медикаментов. Трое врачей и бесчисленное число медбратьев и анестезиологов. Тело на операционном столе. Последняя надежда давно приговорённого мира.       И вонь горелого мяса.       — Эй, инквизитор. В твоей деревне все так от поездов шугаются?       Она опять смеялась над ним, но на этот раз заслуженно. Конечно, Свен видел поезда и раньше, но только на вокзале в Поли. Идея залезть самому внутрь казалась полным безумием, и лишь из-за нежелания выглядеть жалко в глазах Вилди юноша поборол страх.       — Нет, только я. Остальные-то катаются на них каждый день.       Стальное чудище выглядело ужасающе снаружи и не разочаровывало внутри. Несмотря на нормальную мебель и прохладу, гул и грохот ужасали не меньше, нежели при взгляде со стороны. Стучали колёса, стучали рельсы, вопил кондиционер. Словно в желудке у кита, страдающего несварением. Даже после суток в пути и нескольких пересадок привыкнуть было просто невозможно.       Но что хуже всего — это разница между ними. И если ещё вчера они словно были равны, то теперь Свен чувствовал слишком ярко, что Марина принадлежит к совсем другому миру, где герою из диких земель места нет и быть не может.       — А я знаю кое-что, что поднимет тебе настроение, инквизитор!       Она встала и закрыла дверь их купе, щёлкнула замком. Ухмыльнулась.       — Ха-ха, ну и морда! Слюни вытри, свинка.       Заслуженно, но слишком жёстко. К такому отношению придётся долго привыкать — а уж чего, а привыкать к этому Свен явно не планировал.       — Конечно, не мои трусики, но тебе тоже понравится. — Она распахнула один из их чемоданов и поставила на столик пару ящичков, защёлкала замками. — Узнаёшь, инквизитор?       Невозможно было не узнать. Пусть юноша и сделал всего шесть выстрелов, но каждый из них запомнил на всю жизнь. Револьвер Заны был не только красивым и харизматичным, но однозначно самым результативным оружием в руках героя.       — Он же сгорел, нет? Чёрт…       Такой же большой и тяжёлый, так же внушающий уверенность. И хотя выбор Заны вряд ли диктовался эстетикой — скорее всего, дело было в надёжности и простоте обслуживания, — не оценить его Свен не мог.       — Плашки сгорели, ага. А стали — хоть бы хны. Пара часов работы — и лучше нового. Любого нового. Буквально. Откуда у тебя вообще это чудо?       — Зана носила. После потери головы ей больше не был нужен, так что… эй!       Она выхватила револьвер с невиданной ловкостью, словно богомол. Сунула обратно и защёлкнула замок, обняла коробку.       — Не отдам тогда. Опять потеряешь! Ха, Зана… Куда тебе, дура тупая, хех…       — Это вообще не вежливо, Марина. Этим Вы хотели меня порадовать?       — Ну, вообще нет. — Она убрала ящичек в сумку и открыла следующий. — Сорок пятого Кольта в Эримосе нет всё равно, так что толку от «Миротворца» немного… Вот, этот ты оценишь.       Она не соврала. Ни на йоту. Этот пистолет действительно понравился Свену куда больше. Теперь схватил оружие с ловкостью богомола уже он — и прижал к груди, не веря счастью.       — Хе-хе… Говорила же, что понравится. — Она улыбалась широко и нагло, но без насмешки, даже ласково. — Меняешь на мои трусики?       Тот самый пистолет, с которым Свен не расставался уже четыре года службы. Лучшее оружие, что сделали в Мор Элин — компактный и красивый, но ничуть не менее опасный, чем неказистые и тяжёлые «Штейр-Ханы». Нежно любимый «Фроммер».       — Откуда?!       — Трусики? Да прямо с меня.       — Блядь, Марина. Пистолет откуда?       Не тот, что он потерял в доме Миры, новый. Но неожиданно качественный, на порядок лучше оружия Патриархата. Словно произведённый в мирное время, а не военное. Почти уровень Золотого Века.       — Скажи спасибо Андрею. Мальчик принёс специально тебе, видимо. Тоже подгорел, конечно, но в Поли достаточно запчастей, новые плашки даже вытачивать не пришлось. Да и патроны к нему там же достали: их всяко побольше, чем револьверных. Эх… видимо, не меняешь.       Она словно и правда расстроилась. Или нет? Из-за этих дурацких очков нельзя сказать наверняка.       И гравировка, которой раньше никак не могло быть. Не на пистолете Андрея.       «Кусачий мышонок» справа. «Свену от Аи» слева. Каждый раз, беря пистолет в руки, он будет видеть её имя.       «Блядь».       — Кое-кто надоумил нас, что этот пистолет ты оценишь куда сильнее «Маузера». Даже гравировку попросил сделать. Кое-кто, чьи трусики тебе больше нравятся, не так ли, du Schwein aus Elin?       «Аечка. Блядь!»       — Н-не говорите глупостей. Девчонка просто имеет базовые понятия о благодарности, и всё.       «Убери эту мерзкую ухмылочку, ебаная овца. Сука!»       Не успел он смириться, не успел принять факт, что больше никогда не увидит её — и она снова настигла его. Настырная и надоедливая. Мерзкая, мерзкая, мерзкая. Перешедшая всякую грань.       — Да кому ты заливаешь, щенок? Ты мне сейчас всерьёз хочешь сказать, что вы не трахались? Гарем себе собираешь, а, паскуда?       Она хотя бы перестала ухмыляться. И хотя её лицо оставалось спокойным, злоба во взгляде ощущалась даже через очки.       — О, так Вы ревнуете? Хоть какой-то от мелкой прок. И нет, я не фанат девочек помладше.       Это даже хорошо. Пусть злится. Пусть говорит, отвлекает его от этих мыслей. Стоит ей замолчать, уйти — так сразу ей на смену придёт эта отвратительная настырная мерзавка.       — Помладше? Вы ровесники, свинота!       «Ровесники… Это, конечно, почти правда. Для человека, которому за двадцать. Ощутимо за двадцать. Сколько же тебе лет, Марина Вилди?»       Вслух, разумеется, он не сказал. Юный инквизитор никогда не блистал умом, но и идиотом не был.       — Я не собираюсь оправдываться. Особенно за то, что Вы сами себе придумали. Можете лучше поревновать к Санере — у неё хоть грудь есть.       — Ах вот значит как!..       Промашка. Хоть Вилди и имела грудь куда более убедительную, нежели Дочь Айко — то бишь вообще её имела, — до серьёзного размера ей было очень далеко, и Свен совсем невовремя забыл, что девушка может комплексовать по этому поводу. И незамедлительно додумать всё нужное для того, чтобы незамедлительно обидеться.       — А ну пошёл нахуй! И пистолет сраный в жопу себе засунь!       Да, и правда обиделась. Занимательное зрелище.       — Я готов поклясться на Кодексе Инквизитора, что второй размер мой любимый!       Наверное, не стоило её провоцировать. Но зрелище было занимательным сверх всякой нормы — к тому же, Свен так и не понял, что вообще творится у Марины в голове, и отчаянно хотел понять — пусть даже и такими методами.       — Пошёл нахуй из купе, scheisse! Чёрт, ты своё лицо-то видел? А моё? Хер тебе, а не второй размер, свинота!       «Да не больно-то и хотелось с тобой ехать!»       — Нет, строго говоря. Ваше лицо я не видел.       — По… Хм. Аргумент.       Разумеется, она не стала спорить. И кивнула. Даже немного успокоилась.       — У меня губа разорвана и шрам на горле — а у Вас руки сожжены до кости, но я же не против. Думаю, в плане красоты мы…       Он не закончил — девушка вскочила и ринулась на него, почти прислонилась и уставилась в упор, и на этот раз её вид полностью отличался и от гримасы боли, и от грустной серьёзности — Вилди пыталась улыбнуться, но её буквально перекосило. Жуткая и бессмысленная гримаса исказила её на миг — но миг бесконечно долгий. И никакие очки не могли скрыть от Свена те боль и ярость, что блеснули в её глазах.       — Завались. Нахуй.       Она даже не кричала — лишь шипела под нос, выплёвывала слова.       — Руки сожжены, Scheisse. Ein stumpf Degenerierter! Schwanzlutscher!       Это было слишком. Что-то не то. Совсем неправильная реакция. Неправильная — как, в целом, и всё поведение Марины Вилди.       — Я прощу прощения. Я не хотел обидеть. В инквизиции полно людей с ожогами, и мы не…       — Фетиш на девочек с ожогами, значит? Со свежими, надеюсь?       Она уже пришла в себя, но злость сдерживала с ощутимым трудом.       — Подрочить тебе слезшей кожей? Вот приятно-то будет, паскуда!       Это было куда сложнее, чем должно быть с любой девушкой. Впрочем, с Аей тоже никогда не было легко.       «Кусачий мышонок». «Свену от Аи». Словно издевка. И если забавное прозвище шло пистолету, то имена их были слишком явной провокацией. Ведь знала она, как тяжело будет найти хоть какую-то замену родному «Фроммеру», особенно в Эримосе, где из пистолетов — только огромный «Маузер». Словно выжгла своё имя у него на сетчатке. Мерзкая и противная. Ну кто вообще так поступает?       — Знаешь, Свенни, я порой тебя совсем не понимаю. Совсем-совсем.       Обычно буйная и яркая, сейчас Сильфа сдулась, поблекла, впала в абсолютно невероятную для себя задумчивость.       — Ты же читаешь мои мысли. Что тебе может быть непонятно?       — Мне непонятно… вообще всё. С Тави всё было совсем иначе. Он всегда говорил то, что думает, а делал то, что говорил. И мне непонятно, зачем ты так с Аечкой. Ты же её любишь!       «Конечно люблю».       — Конечно не люблю. Просто развлёкся разок. Хорошего понемножку.       — Свенни! — Сильфа и правда расстроилась. Но не разозлилась, не обиделась. Лишь сделала такое лицо, словно и правда заплачет. — Кому ты врёшь? Себе или мне?       — Всё с Октавием было просто у вас. — Юноша тоже терял остатки хорошего настроения. — А со мной — не просто. Ну что поделать теперь? Поплачем давай.       — Тут одна Аечка плачет.       — И пусть. И это отлично. Знаешь, Сильфа, почему это отлично? Потому что только живые плачут. А теперь отъебись с такими тупыми вопросами, пожалуйста.       Он вовсе не злился на Духа. Понимал, что между ними стена, преодолеть которую их разумы не в состоянии. Было больно лишь от того, что даже она тыкает в него тем, что он пытается отбросить.       — Даже если так… разве так можно поступать с Мариночкой? Она же не плохая…       А она ещё жаловалась, что ничего не понимает!       — Пожалуйста, отъебись. Пожалуйста.       — Какой это вокзал по счёту? Я сбился.       Прошло не так много времени, но бесконечные пересадки полностью выбили юного героя из сил. Даже страх перед железными монстрами померк, уступив место усталости, а они всё равно ехали и ехали.       — Последний. Мы в Кармаке. — Даже Вилди выглядела уставшей. — Дальше… сами. Тут дадут машину.       Она даже забыла кинуть злую шпильку. Видимо, тоже боялась поездов, хоть и корчила бесстрашную. Разумеется! Кто же их не боится?!       Сам город не был ни на йоту похож ни на Поли, ни на какой-либо другой город, что Свен когда-либо видел. Песок везде. Каменная дорога покрыта песком. Низкие каменные дома покрыты песком. Люди на улицах, закутанные в бесформенные белые халаты, тоже в песке. Очень, очень жарко.       Действительно жарко.       — Я не ожидал, что в центре всей земли — суши, точнее — будет мегаполис, но тут всё совсем… маленькое. Ни одной вывески, ни одной машины не вижу. Только песок. И жара. Как же тут… жарко.       — Мы в пустыне. Да, тебе тут будет несладко.       А ей — хоть бы хны. Всё тот же вилленский серый мундир, всё та же непокрытая голова. Всё те же очки.       «Человек она или нет?.. Впрочем, какая уже разница».       Некогда об этом думать. Нужно было ехать дальше — за Гномой.       — Ты, кстати, так и не извинился.       — Я до сих пор не понял, за что.       Внутри второго «Тигра» всё было настолько иначе, нежели в «Козлике», что было невозможно поверить, что это всё ещё эримосская машина. Настоящий салон из кожи и дерева, настоящий кондиционер, невероятный простор. Огромный мотор едва слышно урчал, а коробка переключала передачи сама — такую машину мог вести даже сам Свен, несмотря на водительское место слева, а не справа. Да и к езде на неправильной стороне дороги можно привыкнуть, если учесть, что в пустыне и вовсе нет полос.       — Оправдывался неубедительно.       — Есть такое. Не моя сильная сторона.       Час? Два? Пейзаж не блистал оригинальностью, а езда по дюнам развлекала только поначалу. Конечно, вести было бы веселее, но Вилди ожидаемо не пустила его за руль. Так и не отдохнув толком после утомительного безделья в поездах, теперь они утомительно бездельничали в машине — и основательно выдохлись.       — Учись, значит. Пригодится.       Она даже отвечала без былого задора. Но отвечала — уже хорошо.       — У Вас? Вы ведь даже не оправдываетесь. Закрываете тему — и всё. Могу только загадочности научиться.       — Потому что у тебя вопросы дурацкие. Одно и то же заладил, как попугай.       Она сидела совсем рядом, ещё и боком к нему — но даже так шоры закрывали её профиль. Как она вообще хоть что-то видит? Даже у лошадей шоры меньше.       — Кто такой «попугай»? Очередное вилленское оскорбление?       Она застыла. Медленно повернулась к нему и уставилась так пристально, что даже очки не скрыли её взгляд, — и рассмеялась. Так громко и ярко, неистово, как может смеяться только человек, сбрасывающий гору с плеч. Сбрасывающий ту нервную неловкость, что висела между ними после глупого выяснения отношений, сбрасывающий глупое молчание.       — Конечно, конечно. Смейтесь над глупым элинцем, почему бы и нет.       Даже он понял, что смех был беззлобным, но обидеться нужно было хотя бы для вида.       — Это птица такая, дурак. Разговаривающая. Ох, Ева, ну ты меня и уморил! Вилленское оскорбление!       — Теперь я говорящая птица… Это повышение со свиньи или нет?       — Хм… Я бы сказала, примерно на одном уровне. Может, чуть-чуть повыше! Ещё тысячу лет, и эволюционируешь до обезьяны!       И в её голос вернулись цвет и яркость, и вся девушка наконец расслабилась, приободрилась, хоть и оставалась едва способной сидеть прямо. И Свен не мог не попытаться.       — Как думаете, Зана использовала револьвер, потому что не справилась бы с пистолетом?       — Ни с чем сложнее шпр… Хм? Кто такая Зана?       И она взглянула на него с лёгкой, спокойной полуулыбкой. Абсолютно расслаблено, так и не начав опять злиться после взрыва смеха. Так невозмутимо, как только она и может.       «Ничего, госпожа Вилди. Молчите, пока можете. Мы с Вами обязательно ещё поговорим».       Она точно знала Зану. Не могла не знать. А что знала ещё? Если она знает Зану, то, скорее всего, знает и Лема, знает, зачем инквизитора пытались заманить именно этой фамилией. Может, даже знала Гермеса. Так много вопросов повисли в воздухе, физически давя на них обоих. Слишком близко, слишком далеко.       Нет. Хватит об этом думать. Слишком много вопросов — и слишком мало способов их вытянуть, не будучи испепелённым. Слишком мало желания даже думать о том, чтобы пытать кого-то, так похожего на Аю Айко.       — Надеюсь только на то, что Вы не примете мои знаки внимания за попытку вытянуть что-то про суккубов.       — Хах. Расслабься по этому поводу, инквизитор. Тебе всё равно ничего не светит. — И она наконец улыбнулась так, как улыбалась раньше — нагло и самодовольно. Как и должна улыбаться. Даже не стала делать вид, что не знает, что Зана — суккуб.       Ничего страшного. Свен ждал очень, очень долго. И он подождёт ещё немножко.       Чуть-чуть.       — Всё, тут остановите. Дальше я сам.       — Серьёзно? Собрался прогуляться по пустыне?       Она искренне удивилась, но спорить не стала и остановила машину. Её удивление можно было понять — гулять по пустыне без самой крайней надобности не стал бы даже местный кочевник.       — Ага.       Здесь, в самой глубине раскалённого ничего, вдали от вышек связи и без всякой навигации, им пришлось ехать, ориентируясь на карту и компас, словно тысячу лет назад, хоть и с куда большим уровнем удобства — диковинная машина считала пройденное расстояние сама, точно измеряя свои скорость и время в пути, и в своих электронных мозгах имела и карты, и компас. Хотя точность и уступала привычному навигатору Платинового Века, для произведённого сейчас устройства это было за гранью фантастики.       — Когда потеряешься, пусти ракету, агась? Лучше две.       Вилди даже не стала допытываться, зачем он хочет идти к Гноме один. Глупо было надеяться, что она не знает. Как и всегда — знает всё. Или не всё, но точно слишком много.       — Агась, агась. Не скучайте без меня, я мигом.       — И не вздумай снять арафатку, слышишь? Сразу солнечный удар словишь! Если что, охлаждай себя магией огня! Огня, понял?       «Какая заботливая. Стоп, огня? Кто вообще так делает? Как? Впрочем, какая уже разница…»       — Свенни, тебе нужно быть осторожным с Гноми. Она совсем на меня не похожа… Совсем. Или наоборот — очень похожа. Прямо очень! Только наоборот.       — Ага.       Он уже не кривлялся и не делал вид, что спутанная речь Духа его напрягает. Проведя столько времени вместе, анимист понимал её так же хорошо, как и обычного человека — может, даже лучше. Как часть самого себя.       — Конечно, она будет благодарна за убийство Заны, но не настолько, чтобы пойти с тобой. И не настолько рада мне, чтобы составить компанию! Она… ну, немного скучная. Немного… умная. Как она считает.       Вилди одним глазом дремала, лёжа на мягком диване поезда, и с видимым удовольствием раскачивалась в такт мечущемуся железному зверю. И как только она могла отдыхать под этот грохот? В замен на блага цивилизации жители Вилленмахта отдали рассудок?       — Она не согласится, если ты предложишь ей голову той большой бабы. Обидится. И убьёт тебя.       — Ты ведь уже заключала контракты раньше? И потом вы шли к другим духам, верно? Я ведь правильно понимаю…       — Ага! — Сильфа широко улыбнулась и показала большой палец. — Все мертвы! До единого! Я добрая и весёлая, а мои сестры — не всегда. Но они хорошие!       Вторым глазом Вилди следила за бормочущим под нос инквизитором, но делала вид, что не слушает и не слышит его разговор с феей. Было бы очень странно, если бы она и правда что-то слышала в таком шуме: Свену и Сильфе совсем не нужно было повышать голос, чтобы слышать друг друга. Как и говорить вовсе, но от такой привычки было сложно избавиться.       — Значит, все анимисты, заключившие контракт с тобой, убиты остальным духами. И мы идём по их следам.       — Ага! Но не все, некоторые умерли сами. Некоторых убила я. Фигня, забей. Думай о будущем, не прошлом!       Глупо было жаловаться. Стоило радоваться, что после смерти Октавия вообще оставался какой-то шанс на контракт.       — А они сами не выбирали себе новых анимистов?       — Не… вообще-то да. Но я слышала только слухи. Мы не общались четыреста лет… Ну, в вашем, человеческом понимании не общались. Я чувствую их всегда. Это, кстати, довольно странно… Я готова поклясться, что по прибытии в Эримос что-то пошло не так. Словно кто-то из них стал ближе или дальше… Я не понимаю.       — Забей. Главное, чтобы Гнома не нашла нового товарища и не ушла из Эримоса. Это будет проблемой, остальное решим.       «Если Сильфа чувствует что-то странное, это не к добру. Дух стал ближе или дальше? Ая говорила, что они всегда привязаны к какой-то точке, но эта точка не на карте, а скорее в самом мироустройстве. Гному стоит искать в центре всей суши, Ундину — в центре океана. Едва ли они сильно сдвинулись».       — Думай, Свенни, думай. Ты останешься с Гноми один на один. Я не хочу и не буду помогать! Сам должен ей понравиться, сам! Или избей. Она вряд ли знает, что ты умеешь делать эти жуткие штуки!       «А Саламандра? К какой точке привязана она? Ая ничего о ней не говорила. Может ли быть, что она в Эримосе? Может, самое жаркое место на планете? Что вообще может быть жарче этой пустыни?»       — Думать… думать у меня не очень выходит, Сильфи. Но и бить её я не хочу. Есть пара идей… других.       В самой глубине ничего, как ни странно, что-то было. Не просто что-то — а настоящее кое-что, и это кое-что полностью сводило опасность заблудиться на нет. Настоящее здание, наглое, целое, словно новое. Хоть Свен и знал, что ему около четырёх сотен, убедить себя в этом он не мог и не пытался. Совсем низкое, скрытое за дюнами — но оно было и полностью доказывало юноше, что маршрут его оказался правильным.       Он пересёк пустыню — дело оставалось за малым. Всего лишь убедить Гному заключить контракт.       — Тук-тук! Есть кто дома?       Какое-то техническое помещение. Просто маленькая жёлтая коробка с дверью и крохотными окнами. Круглыми, больше похожими на иллюминаторы. Видимо, после заключения контракта базу разобрали и увезли, а то, что везти через раскалённые пески оказалось слишком дорого, просто оставили. Или, быть может, это запас топлива и еды на случай возвращения? Сейчас уже невозможно понять: дверь в районе замка расстреляли и внутри не оставили ничего, окромя песка.       Даже трупов не видно.       — …уходи.       Свен вздрогнул, инстинктивно выхватил из-под халата пистолет и обернулся, вскинул оружие. И взял на мушку именного того, кого и должен был — маленькую худую фигурку смуглой девочки. Чёрные волосы, карие глаза и такой же странный халат, как и у всех местных. Словно это жуткое солнце и правда могло навредить самому Духу Земли.       — О! Эм… кхм… Привет, Гнома!       — ГНОМИ!!!       Подняв вихрь песка и резанув инквизитора по магическим каналам, Сильфа создала себе тело и схватила сестру, обняла, и Гнома, несмотря на нелестную характеристику Сильфы, улыбнулась и прижала сестру к груди в ответ. Две прекрасные девушки в объятьях друг друга посреди бескрайней пустыни — уже ради такого зрелища стоило сюда приехать.       — Гноми! Это Свенни, он мой новый лучший друг! Он большой и сильный, хоть и выглядит тощим. В голове та ещё помойка, но он хороший, просто глубоко. Очень. А ещё он… так, стоп…       Она сотворила себе тело, и юноша никак этому не мешал. Он потратил ману, а не держал каналы под замком, как при встрече с Сильфой, и теперь Дух Земли видел его мысли и чувства так же ясно, как и Дух в голове. Более того, Свен продолжал поддерживать куклу и жечь ману, давая всё больше и больше времени.       Это была очень плохая идея, если он собирался врать или драться.       И Гнома сразу же поняла это. На её прелестном личике, невероятном похожем на лицо Сильфы, отразилось недоумение вместе с недоверием, и она сняла с себя сестру и тут же рассыпалась в песок.       — …уходи. Никакого… контракта.       Даже без тела она могла просто говорить, посылая слова прямиком в его разум, так же легко, как читать мысли. Гнома явно не собиралась вселяться в куклу и давать возможность себя ударить.       Не отвечая, Свен запрыгнул на стальной короб и сел, свесив ноги. Игнисская сталь совсем не нагрелась, словно отрицая законы физики во славу давно почившего Великого Рейха.       — А тут у тебя… довольно уныло. Песок и песок. Не скучно?       — …ты… омерзителен. Я видела всё… Вижу твоё стремление. Я не буду вести с тобой… никаких дел, никаких отношений.       Мягкий, нежный голос. Чуть ниже, чем у Сильфы, но выше, чем Свен ожидал. С удивлением инквизитор осознал, что он, в сущности, точно такой же, как у сестры — только интонации совсем другие. Как и внешность. Словно близнецы, разлучённые при рождении.       — Но этот вид лучше того, как сейчас выглядит Мор Элин. То, что раньше ей было, во всяком случае.       Никогда не думал Свен, что будет изливать душу Духу Земли. Никогда, даже сутки назад. И ни за что не поверил бы, расскажи ему кто.       — …меня не волнует…       — Всё, что не уничтожила скверна, уничтожили демоны или люди. Люди, по большей части, конечно. Люди. На демонов просто удобно свалить вину.       — …что ты…       — Скоро весь мир будет такой. Весь. Как бы Санера ни рыла каналы и ни очищала источники, падёт даже Эримос — последнее государство, что можно назвать государством.       Он пришёл, не имея плана, не имея хитрости или стратегии. Потому что отсутствие плана — тоже в каком-то роде план. Особенно в руках человека, который провёл с Духом больше месяца и давно понял, что читать мысли идеально точно они не могут.       — …ты не спаситель! Ты лжец! Лжец, лжец, лжец!       — Это правда, что я не рассказал Санере многого… Но я и не врал. Я правда верю, что если и есть ответ… Если мы и узнаем, что творится с миром и почему — то только в Телосах. Именно оттуда впервые излилась скверна, оттуда вылезли альтераты.       — …не делай вид, что тебе не наплевать на мир!       — Мне и правда не наплевать. Заберись в мою голову, посмотри получше! Покопайся. Да, я не верю, что мир можно спасти. Но надеяться на это буду всегда.       — …       Это было правдой, и ответить Гноме на это было нечего.       — Весь мир скоро умрёт, и я вместе с ним. Весь — кроме твоего маленького мирка, ибо он всегда был мёртвым.       — …осуждаешь меня? Смехотворно…       — Нет, ничуть. Даже завидую немного. Хотел бы сам так. Но не могу… Просто не могу, и всё тут.       — …и что… и что мешает?       — Мечта. У меня есть мечта, пусть она и омерзительная для тебя. Была другая, получше. Теперь нет. В этом мире даже мечтать о мечте — непозволительная роскошь, и это всё, что у меня есть.       — …       — И я опять пойду в Телос столько раз, сколько нужно. Попаду туда, куда хочу, потому что я единственный, кто сможет. Как бы это ни было опасно, никто меня не остановит.       Свен встал, спрыгнул, отряхнулся от вездесущего песка.       — Потому что у меня есть мечта, Гнома. А у тебя? У тебя есть мечта? За что вы с Октавием боролись? Вы ведь тогда спасали мир. А сейчас? Что сейчас заперло тебя здесь?       — …       — Я решил, что пойду в Телос и найду там Лема, о котором говорил папа. Который может знать, что здесь происходит… а может и не знать. Но у меня нет выбора, и он мне и не нужен. Может, и правда найду там что-то, что позволит спасти мир. Именно я и никто другой — потому что у мира тоже нет выбора.       Её неуверенное молчание стало практически осязаемым.       — Не хочешь взглянуть сама, Гнома? Одним глазком?       — Опять? Это хорошие новости?       — Если она появится, то хорошие. Смогу закрыть мою часть прямо на месте. Нет — ну, поживёт ещё немного. Это уже ничего не меняет.       — Мне радостно слышать, с каким рвением ты относишься к своей задаче. Надеюсь, оно искреннее.       «Ох ты ж блядь, какие мы недоверчивые!»       — Да мне плевать на неё. Я просто делаю свою работу, понимаешь? Свою. Работу. Scheisse!       — Это тоже отличный ответ. Идите снова, я ничего не имею против. Я уберу часть охраны… перенесу… ты меня понимаешь?       — Ясно и чётко. И ещё… по поводу мальчика. Я чутка поболтала и решила, что он нам и правда не опасен.       — Правда?       Он и правда был удивлён.       — Правда. Поехал головой чутка после смерти старика, и всё. Слишком мало времени прошло, понимаешь? Погорюет нормально, остынет. Я знаю, о чём говорю, поверь.       — Но ты ведь не остыла. О чём они говорили с Духом?       — А с хуля ли мне остыть, блядь? Если он всё ещё жив! Verfickt… Остальные из наших, что выжили, давно уже пришли в себя. Я одна такая… особенная. Мальчик не такой. Он нормальный. С Духом говорили… убийства там, изнасилования. Всё, как и всегда с ними. Ничего нового. Ничего опасного для тебя. Серьёзно, расслабься. Пацан не опасен, я вижу его насквозь.       — Я надеюсь, что твои данные точные. По поводу мальчика подумаю, но не могу не настаивать на готовности принять меры в любой необходимый момент.       — Я это знаю. Ты-то у нас, что ли, эксперт, по людям? Выглядишь как низший, говоришь так же. В тебя там, случайно, не стреляют периодически?       — Восхитительное остроумие, Джульетта. Ещё что-то?       «Блядь! Нахуй иди!»       — Да. Нахуй иди.

***

Санера Алава Пол — женский Рост — 182 см Масса — 76 кг Возраст — слишком молода для своей роли Место рождения — королевство Мегали Эримос Особые приметы — тот редкий случай, когда все слухи о красоте не преувеличены, а лишь преуменьшены Королева Мегали Эримоса. После смерти отца во время гражданской войны привела государство к процветанию, добившись решения всех проблем в экономике и полностью восстановив страну после войны. Несмотря на самые передовые меры, так и не нашла способа полностью остановить распространение скверны.