Бесконечное Падение Луны

Как хорошо, что мы здесь       Крохотные ножницы перерезали нить, и нежная кожа не разошлась, осталась на своём новом месте. Кажется, это последний стежок.       — Роверо? Мы всё?       — Так точно, донна. Закончили.       Точно последний. А она уже смирилась с тем, что они никогда не закончатся.       — Аккольти?       — Состояние стабильное.       Сколько их было? Тысяча? Две? Десять? Она и сама не знала, что может сбиться со счёта.       — Хорошо… остаёшься. Смену передашь Лорети. Марио! У тебя отпуск. Бессрочный… пока что.       — Донна! Позвольте!..       Нет, не сбиться. Сбиваться она не умеет. Технически не умеет. Она просто… фильтрует информацию. Отсекает лишнее. Просто экономит энергию. Пусть это тело и не устаёт, но разум всё равно имеет рамки. Теперь она знает, где примерно они расположены.       — Не позволю. За время всей операции единственной — единственной! — проблемой стало твоё ожирение. Каждый блядский раз при встрече я говорила тебе похудеть. Каждый раз ты меня игнорировал. И сейчас нам всем очевидно, что твоё физическое состояние не позволяет тебе дальше проводить ответственные операции. Нам слишком повезло, что ты покалечил только себя, а не упал на стол или аппаратуру!       Если бы он упал в обморок не прямо на неё и не напоролся на скальпель, то она бы спустила ему это с рук — в конце концов, он не первый и не последний, кто не выдерживает такие марафоны. Но сейчас она была слишком раздражена и вымотана, и ей слишком хотелось выпустить на ком-нибудь пар. И, что ещё более важно, напомнить остальным о субординации. Людям нужны показательные порки, хотя бы изредка.       — Я… Я вас понял. Прошу прощения, Ваше Сиятельство.       Толстяк помрачнел, взгляд его погас, и даже пышные кончики усов понуро поникли. Жалко отстранять его сейчас, когда ей действительно нужен каждый врач, тем более такой талантливый и упорный — даже после обморока он рекордно быстро оклемался и вернулся в строй, не обращая внимания на царапину. Глупо, конечно, было его допускать — но операция шла слишком долго, и ассистентов в сознании было слишком мало.       Десяток человек. Может, дюжина. Никогда у неё не было так много профессионалов — и никогда их не было так мало. Сначала демон, теперь маленькая. Они просто не справляются.       Роверо придётся списать со счетов. Он слишком торопится. Она думала, что он талантлив, но ему нужно время, чтобы обуздать нрав — но нет. У него нет таланта, а у них нет времени. Марио не сможет оперировать, пока не приведёт здоровье в порядок. Гатти хорош, но просто недостаточно хорош. Конте? Верди? Нет, это не серьёзно. У всех есть предел. Такое случается. Это нормально.       Это только её вина, что она не смогла подготовить больше хороших врачей.       — Нуцци! У тебя сутки на отдых. Потом — главным по послеоперационному. Справишься?       — Вы меня обижаете, донна.       Она не справляется. Она просто взяла на себя слишком много. Даже сейчас, когда ей уже не нужно управлять целым миром — да что уж там, она и Игнисом-то уже не управляет давно, сенат почти со всем справляется без неё, — ей никогда ни на что не хватает времени. После провала с Пятой и Второго Катаклизма вся её жизнь — бег с препятствиями. Только бежит она по беговой дорожке.       — Отлично… Извини, что опять так много на тебя взваливаю.       — Не вздумайте переживать об этом! Я рад, что ещё приношу хоть какую-то пользу! Немногие в моём возрасте могут этим похвастаться.       Нет. Не «они». Только она. «Они» как раз справляются. Нуцци уже давно пора на пенсию — скорее, даже в могилу, — но он работает за десятерых, и ни разу за последние семьдесят лет она не слышала от него нытья или хулы. Нет, ни разу. Всегда только радость от работы — сделанной или предстоящей. И ведь он сейчас был главным в операционной, именно он! Именно этот старик и сделал почти невозможную операцию возможной, пусть и незримо, незаметно — словно слушаясь её команд, а не командуя самому. Нужно просто признать: этот человек давно уже стал куда лучшим хирургом, чем ей когда-либо суждено стать. Обычный человек! Это был бы позор, если бы кто-то другой был его учителем.       Ещё немного, и уже он будет её утешать и наставлять. Если проживёт ещё хотя бы лет десять — и заодно и побьёт рекорд страны.       Впрочем, если она не соберётся, ещё десять лет не проживёт вообще никто.       — Спишь, маленькая? Спи… Набирайся сил. Прости… я всё равно попрошу тебя спасти мир. Только тебя — больше некому.       Она вышла из операционной нетвёрдым шагом, в душевой едва выстояла под напором санитаров, сдиравших с её кожи уже засохшую кровь внезапно ставшими такими грубыми мочалками. Не одеваясь, вышла и облокотилась о стену, с трудом осознавая, что операция действительно закончена.       Всё сделано, всё готово. Сделано идеально. Не нужно больше никуда бежать, торопиться, суетиться и переживать — у неё есть пара суток покоя. Отдыха.       Её спина проскользила по ослепительно белой краске, а холодная плитка ударила по бёдрам.       Отдыха? Но единственный отдых, что она знает — это смена деятельности. И сейчас, после стольких суток беспрерывной работы, она даже не может представить, что может заняться чем-то другим. Интересно, скольких суток? Она ведь даже не попыталась посчитать. Ни сколько дней провела над столом, ни сколько раз они запускали принтер и допечатывали кожу, ни сколько её процентов пришлось заменить. Впрочем, тут как раз было легко посчитать — сто. Они заменили ровно сто процентов кожи.       Она продержалась в вертикальном положении совсем немного, и кафель вновь ударил её — на этот раз по плечу и виску. От него не чувствовалось никакой враждебности, и она не успела дематериализоваться, за что немедленно расплатилась.       Больно.       Сколько уже сотен лет она не чувствовала боли? Ещё и головой ударилась. Нет, так нельзя. Надо заставить себя встать, одеться и лечь в место, более подходящее для этого, чем коридор операционной. Куда угодно. Любое место будет более подходящем.       Забавно. У неё ведь даже кровати собственной нет. Сколько сотен лет она не лежала? Просто лежала. Одну? Две? Половину жизни тут. Куда ей пойти сейчас? Лечь в ординаторской? Нет, нельзя — там отдыхают врачи, это их кровати, не её. Люди спят, в отличии от неё, и сон им критически необходим. В свободную палату? Тем более нельзя — это кровати для больных, они всегда должны быть готовы к приёму пациентов.       Смешно. Она планировала править всем миром, а сама не может даже решить, где отдохнуть.       Просто на диване в Сенате? Полно места, и работники иногда ночуют прямо там, не тратя время на путь домой. Но что останется от их морального духа при виде её обессилевшего тела? Лучше не рисковать. Могут подумать, что она близка к ним и так же устаёт — а могут и перестать бояться. В конце концов, можно заявиться к консулу. Койвак никогда ей не отказывал ни в чём, и живёт он один… только вот поймёт он её точно неправильно. А этого допустить было нельзя.       Особенно если она не оденется. Ей точно пора встать с пола хотя бы для того, чтобы одеться. Валяться на полу, словно сломанная кукла, — это она ещё может себе позволить, но нужно делать это хотя бы одетой. Открыть глаза, встать, дойти до шкафчика — это несложно. Она справлялась и с большим.       Шаги. Кто бы это ни был, он видел её, и уже было поздно вскакивать и бежать. Оставалось только мужественно принять падение собственного авторитета.       Шорох одежды. Кто бы это ни был, он подошёл прямо к ней, зашуршал халатом — и накрыл её, словно уснувшую на диване дочь. Абсолютно бессмысленный, ненужный жест, но такой человечный.       Она и сама не поняла, как закуталась в нежную ткань, как не сдержала улыбки. Её авторитет выдержал проверку, и она может позволить себе пару часов дремоты.       Пусть и прямо на полу.       Убранство внутри простое, даже почти аскетичное. По два кресла с каждой стороны, широкий проход между ними. Кресла на грани удобных. Впереди, ближе к морде экраноплана, пассажиры сидят уже по трое, едва ли не в обнимку. Густое, тёмно-синее море в маленьких иллюминаторах.       Шумно. Действительно шумно. Свен думал, что привык к шуму поездов, но истошный вой моторов стальной птицы превосходил даже грохот рельс, контрастируя с мягкой раскачкой, словно на волнах. А ведь они сидят в хвосте, далеко от двигателей! Какой же шум там, впереди?       Первый час юноша даже не пытался поговорить, не считал это возможным даже теоретически, но со временем привык и к этому. Привык и переключил внимание на ту, что была достойна этого внимания куда больше шума — свою соседку, всё ещё погруженную в меланхолию. Они не разговаривали с самого отплытия, и это стоило исправить. Свен не знал, сколько им ещё лететь — или плыть, смотря с какой стороны посмотреть — до островов Энорма Марэ, и не собирался больше терять времени зря.       — Часто летаете в Марэ? Знаете Давида лично?       Он наклонился к ней, чтобы не повышать голос, и она придвинулась тоже, не избегая диалога. Хороший знак.       — Иногда. Санера его на дух не переносит, да и он ей не доверяет, поэтому им нужен кто-то якобы нейтральный. Он толковый парень — по, во всяком случае, марейским меркам. Не полный идиот.       Она чуть поморщилась, говоря о короле, но не ругалась — ни на него, ни на инквизитора. И хоть её лицо под очками было всё ещё почти непроницаемо, не было похоже, чтобы ей действительно была неприятна ни тема, ни компания. Ещё один хороший знак.       — Поможет нам? Мы будем просить совсем не простой корабль. Боюсь, от меня в переговорах будет не очень много толку.       Даже шум ей не мешает. Впрочем, если она часто катается в этих ужасных поездах, то это легко понять. К чему только не может привыкнуть человек!       — Поможет, конечно. И тут ты будешь договариваться, свин. По-марейски. С мужиком, избившим медведя до смерти. Если, конечно, я провалюсь, что вполне может произойти… Что-то я себя ужасно чувствую, инквизитор! Явно не готова к работе… Придётся на тебя всё оставить!       Все слышали про медведя. В слухах разнились только его размеры — от среднего до исполинского. Последнее вряд ли было правдой, но вот то, что маленьким мишку не называл никто, весьма напрягало. Впрочем, Свен летел просить помощи с Ундиной, а не претендовать на трон, и драться с королём смысла не было.       — Да без проблем, госпожа Вилди. Разве я выгляжу слабее медведя? Или правителя гигантского террористического недогосударства, где короля выбирают кулачным боем? Глупости!       Она уже пришла в себя, перестала выглядеть как преступник перед эшафотом. Страх перед королевской семьёй Эримоса поутих, и теперь она была в состоянии кокетничать, постепенно снова становясь сама собой — женщиной яркой и возмутительной, прямо как та мерзавка.       — Тупее медведя — уж точно. И наглее гораздо. Мы уже чёрт знает сколько летим, а ты всё ещё тянешь свои ручонки. Это намёк, кстати.       Намёк довольно тонкий. И очевидный — она недовольна тем, что он взял её за руку ещё до отправления. Разумеется, он сделал это — потому что не имел ни одного повода не сделать. А ещё она явно недовольна тем, что он до сих пор её руку не отпустил. И, разумеется, не отпустит. А вот думать об Ае сейчас действительно слишком неуважительно по отношению к ним обеим.       — Ага.       — Удивительно. И ты продолжаешь. Видишь, я тебе о-о-очень тонко намекнула. Очень. Ну?       — Да, госпожа Вилди?       Разумеется, он не опустил. И не собирался. Зачем?       — Может, уберёшь уже руку?       Такая нежная. Такая тонкая. Даже с бинтами, туго стянувшими каждый сантиметр её сожжённой кожи, даже с перчаткой. Насколько же у неё тонкие пальцы без всего этого? Сможет ли он хоть раз в жизни прикоснуться к ним?       — Не-а.       Такая нежная, расслабленная. Она лишь чуть сжала его ладонь в ответ, ничуть не пытаясь вырвать кисть, и замолчала. Не ответила, отвернулась и откинулась в неудобном кресле, вперив в иллюминатор взгляд столь пустой, что он был заметен даже сквозь непроницаемые очки.       Так они и летели до архипелага островов Энорма Марэ — в тишине, не нарушаемой даже рёвом двигателей.       — …я тебе гарантирую — пацан не опасен. Чего ты его боишься?       — Я проявляю осторожность. И тебе тоже давно пора научиться. Одного раза не хватило?       Этот урод становился всё более и более наглым с каждым разговором. Чувствовал, что она ему уже не очень-то и нужна, и не пытался скрывать пренебрежения. Как же это контрастировало с его первоначальной вежливостью! Пусть холодной и отстранённой, но даже это было приятнее.       «Вот уёбок. Ну надо же!»       — Ты проявляешь осторожность, а я уже дважды чуть не сдохла. Потому что кто-то из нас должен работать тут, в поле. Хочешь со мной поменяться?       Впрочем, это она его просит. Стоило бы смиренно преклонить голову — но, увы, она не умела, а учиться ей было уже поздно.        — И ты плохо работаешь. Дважды уже едва не провалилась. И просишь меня о чём-то… тем более о таком опасном.       — Именно! Плохо работаю. Обнулишь ребёнка — будет вообще некому работать. У тебя что, есть кто-то на замену Агат? Не я же. Я бесполезная. Только мудрые советы давать и могу.       В точку. Он судорожно вздохнул, поморщился так, что это было заметно даже через телефон. Не стоило, конечно, бить сразу в больную точку, но что поделать? Он первый начал. Знал же, что есть темы, которые поднимать просто нельзя.       — Я подумаю. От него толку действительно может быть больше, чем от тебя… Впрочем, даже ты сможешь кое на что сгодиться. Может быть. План не меняем. Не выходи больше на связь, если не будет значимых новостей. И да… это же личный интерес, верно?       — Глупости. Ты меня обижаешь — дети не в моём вкусе.       Он опять собирается её обидеть. Излить яд хоть на кого-то. Поразительно, откуда у некоторых людей находится столько желчи для окружающих? Неужели она настолько плоха, что заслужила это?       — А я думаю, что ты бы отдала второй глаз даже за ночь с ребёнком… Хоть с кем-то, кто согласится.       И отключился. А она осталась стоять, судорожно сжимая массивную трубку, тупо глядя перед собой. Медленно вздохнула и лишь после этого ощутила на щеке влажную дорожку из слёз. Конечно, он всё знал. Это была одна из частей договора — часть, ничего не значащая для него, но ставящая её в полное подчинение. Просто нет никаких альтернатив, никаких других вариантов. Никто не справится, кроме него. Даже Мира. Особенно Мира. И всё же… разве это давало ему право так говорить?       «Schwuchtel!»       И она в слезах швырнула телефон на деревянный пол, вырвав его с проводами из обшитой звукоизоляцией стены. Упала на пол сама, обняла голову руками, взвыла. И заплакала.       Когда-нибудь это закончится. Осталось ещё немного потерпеть. Она прожила в аду пять лет — и теперь осталось совсем чуть-чуть. Ещё немножко.       Не было в мире элинца с Терры, что не знал бы об островах Энорма Марэ. Континентальная часть страны была вытянута меж моря и океана, имея лишь небольшую сухопутную границу с Эримосом, и южный берег подвергался набегам пиратов с момента переселения людей на маленький болотистый архипелаг. Защита длинного берега, составляющего почти половину границы страны, требовала ресурсов едва ли не больших, чем страна теряла от марейцев, и Патриархат реагировал инертно, довольствуясь больше обсуждением проблемы, нежели созданием полноценного флота — в отличии от Эримоса, чьи корветы расстреливали любой корабль без опознавательных знаков при обнаружении, чем успешно отучили разбойников даже заходить во внутреннее море.       Лишь в Платиновом Веке, с приходом Игниса, Мор Элин, бывшая практически единственной целью пиратов, вздохнула спокойно. Налёты не прекратились целиком, однако стали действительно реже, и охрана, пусть и отчаянно саботирующая собственную работу, предпочитая обменивать боеприпасы на алкоголь и проституток вместо учений, кое-как начала справляться со своей работой, ловко балансируя между паталогической аллергией на труд и гневом игнисских хозяев. Даже после развала Рейха и восстановления независимости Патриархат сохранил выстроенную систему, используя для контроля пограничников уже не проверяющих с другого конца света, а собственных инквизиторов.       А потом случился Второй Катаклизм, и Мор Элин исчезла. У марейцев не было цели уничтожать целую страну — они просто хотели выжить, а ослабевшая Элин была слишком удобной целью. Страна агонизировала целых десять лет, разрываясь между пиратами и скверной, и мужество элинцев, внезапно сплотившихся перед превосходящим врагом, было достойно войти в легенды.       Если бы остался кто-то, кто бы их написал. На Терре из десятка городов и деревень остался лишь маленький кусочек Катаира — просто слишком далёкий от моря, чтобы быть выгодным для грабежа. Страна раскололась пополам, и половина её была стёрта в пыль — да и вторая выжила лишь из-за того, что на ней открылся только один Телос.       Что мог чувствовать элинец, прибывший в Марэ? Если он приплыл на боевом корабле, неся возмездие, его мысли были очевидно светлы и радостны, — но что, если нет? Что, если он прибыл по доброй воле, почти без оружия и вовсе без намерения его применять? Если он должен был не всадить пулю в голову местному королю, а лебезить и раскланиваться перед ним, прося выдать достойный корабль и экипаж? Пусть даже и ради благой цели, ради вербовки Ундины — и, быть может, даже спасения мира.       Свен Уэльский не знал, что он должен чувствовать, сойдя с экраноплана в порту Энорма Шато. В любое другое время он бы нашёл способ выместить бессильную злобу на местных, найдя забияк в порту и сломав пару-другую челюстей и носов сугубо в рамках самообороны, но сейчас его мысли были заняты совсем другим. И хотя просто находится в этом источнике чистого, концентрированного зла было неприятно, сейчас у юноши была цель куда важнее бессильной злобы и бессмысленного насилия.       Цель тщательно следила за выгрузкой багажа, давая немного времени на последние размышления. Нельзя было давать ей даже открыть рот, как только её внимание переключится с поклажи — нужно было хватать инициативу и не отпускать, не давая и шанса вырваться.       Такая красивая. Больше похожая на фарфоровую куклу, чем на живого человека. Высокая, стройная, грациозная — она даже просто стоять умудрялась элегантно, словно позируя. Серый строгий мундир, сиротливо лишившийся знаков отличия. Очки такие огромные и непроницаемые, что скрывают половину лица. Разумеется, никакого намёка на косметику — она бы только испортила и тонкие губы, и бледную, словно мрамор, кожу. Длинные чёрные волосы, собранные в феноменально дурацкую причёску — ну кому, кроме неё, придёт в голову сочетать военный мундир с двумя игривыми хвостиками? Весь её вид манил, притягивал взгляд и разум, парализуя и не давая мыслить ни о ком другом.       Особенно тут, в Марэ, среди этих прямоходящих обезьян, размалёванных всеми цветами радуги без всякого чувства стиля и меры. Чем больше краски, тем лучше. На коже. В коже. В волосах. Везде, куда её можно теоретически засунуть. И нельзя тоже. Пирсинг во всех местах, где его можно сделать. И где нельзя. На людей были похожи только эримосские торговцы, прибывшие на той же стальной птице, но даже на их фоне Вилди была похожа на божество, способное посоревноваться в красоте с Евой лично — не только с ней. Даже суккубы или духи стихий, воплощая красоту одним своим существованием, меркли, становясь жертвой собственной дистиллированной идеальности.       Только она могла хоть как-то приблизиться к А…       Звонкий шлепок пощёчины.       «Хватит. Прекрати. Прекрати. Соберись. Не вздумай продолжать, идиот. Нельзя».       Конечно, нельзя. Стоит впустить её хотя бы в мысли — она никогда оттуда не уйдёт. Просто потому что она — это она.       «Пора».       — Госпожа Вилди! Мы закончили с багажом?       — Да, сейчас загрузят в такси и поедем. Заскучал уже?       Он заскучал в тот самый момент, как очнулся в Поли без неё. И сразу же понял: они больше не увидятся.       — Мы можем сесть в такси и уехать в гостиницу. Поужинать и лечь пораньше, чтобы пораньше встать и пораньше прибыть на поклон к уважаемому королю — как бы сделали любые нормальные люди…       Её бровь медленно поползла вверх, а непривычно безучастное лицо начало освещаться едва заметным намёком на улыбку.       — … а можем отправить вещи и пройтись по всем злачным местам Шато, что успеем за ночь. Вы же здесь не первый раз — знаете, где можно хорошо провести время.       — Прямо сейчас? Рискуя проебать аудиенцию с Давидом? Ты это сейчас предлагаешь?       — Именно, госпожа Вилди. Именно это я и предлагаю.       Он знал, что она не может не согласиться. Просто потому что она так похожа на неё — а она бы точно согласилась. Вернее, сама бы предложила.       Ничего. Он тоже может проявить инициативу. Ему не сложно.       — Ты…       Слабый намёк на улыбку расцвёл, и её усталое лицо преобразилось. С него пропала вся меланхолия, весь страх перед Санерой, вся нервозность перед встречей с королём. Всё, что ещё недавно грозило раздавить её разум, померкло и уступило место радостному предвкушению. Ничто и никогда не сможет помешать усталым путникам немного отдохнуть — и нет никакой разницы, будут они отдыхать в кровати или в казино.       — А ты неплох, свин. Кто бы мог подумать, что даже у тебя бывают светлые мысли?..       Впрочем, одно другому не мешает. Важна лишь последовательность.       — Quoi ? Pourquoi?! Pourquoi n'avez-vous pas de table?       Свена всегда удивлял Мор Байл — город большой и шумный, оживлённый. Столица того, что осталось от Мор Элин. Во всём — людях и машинах на улицах, шумных рынках и загруженных мануфактурах, — в каждой детали его теплилась жизнь, сопротивление приближающемуся апокалипсису. Первое посещение Паллиа Поли два года назад оставило впечатление ещё большее: толпа ещё плотнее, а автомобилей так много, что они сбиваются в целые пробки.       — Revérifier! Ce n'est pas possible!       Иногда Свен задумывался о том, как бы выглядел родной Син Уэльс, имея столько же людей и машин в своих тесных, но уютных каменных объятиях. Какова была бы такая жизнь — да и была бы она возможна вовсе? Каменные стены, хоть и дающие защиту от порождений скверны, превращали город в полноценный муравейник, бескомпромиссно ограничивая население, — но что если бы им пришлось принимать беженцев, например, из Байла? Смогли бы они выжить все вместе?       — Scheisse! Was für ein schrecklicher Tag!.. Свин, у меня ужасные новости — мы остаёмся голодными. Потому что я отказываюсь ужинать где-то ещё, а у них нет ни одного свободного столика! Я бы меньше расстроилась, если бы прямо сейчас ебанул третий катаклизм, честно.       Теперь он узнал, что жизнь в таких условиях вполне возможна — если такое существование можно назвать жизнью. Шато, зажатый между океаном снаружи и болотами внутри, выжимал максимум из каждого клочка земли, на котором вообще можно было что-то вырастить или построить. Осушая болота и не умирая от голода только благодаря океану, раньше марейцы влачили существование во сто крат более убогое, нежели самая хилая элинская деревенька. Сейчас же, страдая от скверны меньше всех, они не только выжили и приспособились, но и на разграбленные с Элин деньги обеспечили себе существование безбедное и сытое, и лишь теснота ограничивала рост населения Шато. Каменные улицы были буквально забиты людьми и машинами, и даже просто пройти было тяжело.       — Ах, эти омары!.. С земляничным соусом… Ты понятия не имеешь, инквизитор, чего лишился. Крабы с виноградным желе… и персиковые равиоли. Севиче из морского ежа… Scheisse…Я бы на твоём месте уже вскрылась от горя… Твой первый и последний шанс поесть, как нормальный человек, только что рассыпался в прах. Хотя ты даже не знаешь, что это такое, верно? Тебе и рыбная похлёбка сойдёт, свин?       Сам город выглядел под стать богатству жителей. Каменные дома жались друг к другу и тянулись ввысь, перекрывая закатное небо. Такие же пошлые и яркие, как и местные жители — разукрашенные в цвета сочные и кричащие, покрытые муралами вместо тату и лепниной вместо пирсинга. Словно живые.       — А я всегда думал, что важнее компания, а не меню. Пока мы вместе, то сможем справиться даже с менее изысканной кухней. Может, поплачем об омарах в другом ресторане?       — Эх, деревня… Дело же не в омарах! Это просто… вот оно само… Ладно. Пойдём в ближайшую тошниловку — ты всё равно не заметишь разницы.       Жарко. Так же жарко, как в пустыне, хоть температура и пониже. Высокая влажность и близость к экватору создавали сочетание невыносимое для элинца, но местные к погоде адаптировались, словно к такому вообще можно привыкнуть. Платья, фраки, туники. Кожаные куртки и жилеты. Гамбезоны, латы и кевларовые бронежилеты. Разнообразие, невиданное даже в Поли, и ещё большее разнообразие цветов — и все непременно кричащие, истерично яркие. Бесконечный поток конфетти, а не толпа людей.       — Забавно… Тут почти такая же погода, как в Эримосе, но там все кутаются в эти халаты, а тут наоборот раздеваются.       — О? Свинка задумалась о моде? Удивительные рассуждения от того, кто всё время ходит в одной и той же рубашке.       И обнажённые тела. И мужчины, и женщины. Кто-то в настолько скромных шортах, что их сложно отличить от белья, а кто-то даже без обуви. Порой их сложно отличить от одетых — под краской и татуировками почти не видно кожи.       — Эй! Не так просто найти одежду, которая будет смотреться с Вашим мундиром!       Не ответила, но усмехнулась. И это замечательно.       Интересно, а как одевалась Ая? Он ни разу не видел её вне официальных приёмов, где платье сидело на ней неуклюже и неуместно — как, впрочем, на любом ребёнке. Но сейчас уже прошло несколько лет, и она выросла, и сейчас точно бы украсила собой любое платье. Даже невзрачная куртка смотрелась на ней неотразимо, что уж говорить о чём-то более роскошном!       Нет. Хватит думать о ней. Это просто неправильно. Сейчас рядом с ним только Вилди, и нужно думать только ней. Айко осталась бесконечно далеко — и осталась там навсегда.       Другой ресторан тоже оказался забит, но имел столики и на улице, прижавшиеся опасно близко к дороге. Даже представить было сложно, как тут можно спокойно поесть, но проезжающие на расстоянии вытянутой руки машины никого не смущали, как не смутили и Марину Вилди. И какие это были машины! От привычных даже в Элин «Виллисов» и «Рубиконов» до вилленских «Фердинандов» и «Кубелей», невесть как пересёкших море. Роскошные семидесятые «Странники», так нежно любимые террористами Айко, и трёхколёсные «Малверны» — настоящие артефакты, выпускавшиеся в Катаире ещё в Платиновом Веке. Агрессивные «Барстоу», возмутительно роскошные «Гейлорды», стремительные «Циветты» и изящные «Ферри» — и это только те модели, что знал юноша, а какое на самом деле было безумное разнообразие, оставалось лишь догадываться.       — Тааак… Я, наверное, не буду омаров — тут их не умеют готовить. Но можно разнообразия ради взять и что-то ещё… Мясную запеканку с козьим сыром, я думаю. И равиоли с печенью. Выбрал что-нибудь, инквизитор?       — Выбрал. Понятия не имею, правда, что именно — я не знаю языка, а тут нет картинок. Но так даже интереснее, верно?       Тесная, узкая дорога, по которой с трудом могли разъехаться две машины, соседствовала не только с рестораном, но и рынком через дорогу. Острый запах специй смешивался с мерзким смрадом дизельных выхлопных газов, резкой, сладковатой спиртовой вонью машин на этаноле и ароматами еды, а также толпы — столь же ароматной, сколь и цветастой. Марейцы стремились привлечь внимание всеми возможными и невозможными способами, и духи явно были неотъемлемой частью местного колорита. Баня не была.       Какой-то огромный автомобиль, в одиночку способный занять обе полосы, зацепил бампером поставленную слишком близко к дороге палатку. Рассыпались фрукты и овощи, закричали торговцы, улица словно взорвалась — и тут же погасла, стоило водителю вынуть пистолет и выстрелить из окна в воздух. Грузовик поехал дальше, словно ничего и не было, а продавцы принялись неспешно собирать товары с земли и снова ставить киоск. Разумеется, так же близко к дороге, как и раньше.       — Дай-ка гляну… О нет. Побойся Евы. Такое нельзя заказывать. Забудь об этом! В любом другом случае я бы одобрила шутки ради — но сейчас шутки кончились. Даже не думай!       — Что-то ужасное, да? Тогда тем более надо заказать!       Для него не было никакой разницы, будет он есть омаров или пустую картошку. Абсолютно никакой — важно только с кем.       А ведь Ая выросла в роскоши, но никогда не брезговала никакой походной едой. Даже в их добровольном заточении давилась консервами без единого писка, ни разу не пожаловавшись. Стала бы она убиваться, не попав в любимый ресторан? Был ли у неё он вообще? Они сколько времени провели вместе, а он ничего не узнал о том, как она жила в поместье. Могла ли его покидать? Были ли у неё друзья и развлечения?       — А что, неплохо! Я ожидал худшего. Как эта штука называется?       — Порождение Телосов. Наверняка на вкус как чистая скверна. Где-то там, бесконечно глубоко, эти уроды сидят и жрут вот именно такую пиццу, ожидая следующих самоубийц.       Открытый пирог на очень тонком тесте. Начинка из сыра, курицы и какого-то фрукта, или быть может, ягоды. Сладость умеренная и уместная, хотя кто-то более консервативный действительно может оказаться в ужасе.       — Пицца, значит? Надо будет запомнить. Попробую приготовить такую же, как вернусь в Элин.       — Нет! Даже не думай плодоносить такой ересью! От тебя, свина, ожидаемо, но хоть соотечественников пожалей!       Было непонятно, шутит она или говорит всерьёз, но лицо её и правда было умеренно искажено паникой. Видимо, вилленский кулинарный кодекс был весьма и весьма строг — но, к сожалению или счастью, сейчас они были в Марэ, и никто не мешал Свену наслаждаться необычным блюдом.       Вкусно. Ае бы понравилось. Впрочем, она бы тоже устроила сцену — просто забавы ради, чтоб развлечься самой и развлечь его. Всё-таки Марина Вилди очень похожа на Аю Айко.       — Первый раз вижу, как Вы едите что-то кроме мяса. Мясо с сыром и мясо в тесте — определённо решительный уход от традиций, не так ли? Неужели вкуснее пиццы?       — Это не мясо, а печень. Печень рыбы. Уж ты-то, островитянин, должен знать. Или для свиньи всё едино? И да, что угодно будет вкуснее этого богохульства на тесте. Хочешь попробовать?       Когда они отплывали, она была действительно подавлена. Но сейчас преобразилась, кривлялась и улыбалась, как и раньше. Видимо, можно было действительно обойтись и без омаров.       — …нет, я всё равно не понял. Вот правда. Это слишком странное кино.       Солнце окончательно скрылось, немного сошла жара. Они снова были в каком-то ресторане на открытом воздухе, но на этот раз на нормальной террасе, не соседствующей ни с дорогой, ни с толпой пешеходов, ни с рынком. Словно во всём Шато нашлось одно-единственное спокойное место.       — Что, неужели мой перевод на элинский был плох? Слишком тихим?       — Тихим? Нет! Весь зал слушал фильм на элинском! Просто… Они же реально одинаковые! А герой так серьёзно обсуждал, планы крупные показывали. Словно это что-то очень важное. Такая долгая, напряжённая сцена… Ну они же одинаковые, серьёзно! О чём вообще шла речь? В чём смысл?       Она заказала ему яблочный штрудель с мороженным — не иначе как решила приобщить к родной кухне хотя бы тут, раз в Эримосе не получилось, — а себе взяла многослойное парфе в стакане, больше напоминавшем вазу. Или ведро. Судя по тому, что официант подал к этому стакану четыре ложки, а не одну, к ведру он был ближе, чем к вазе.       Интересно, а какие сладости любит Ая? А фильмы? В поместье наверняка есть проектор. Привозили ли им художественные фильмы? Она ведь вполне могла посмотреть ровно тот же фильм — она же точно знает марейский. Поняла бы она?       — Так в этом и смысл! В этом и есть смысл, Свен! Они именно что одинаковые! А эти идиоты соревнуются, меряются — так, словно в этом есть хоть какой-то смысл! А смысла-то и нет! Ну же, включи свою мощь мозга, инквизитор! Abstraktes мышление, или как это называется… Не всё же мечом махать!       А если бы поняла — стала бы смеяться или объяснять? Или всё сразу?       — А? А… А! Всё, теперь понял. Но как же так получается?.. Неужели марейское общество, рабовладельческое, целиком и полностью капиталистическое, выстроенное на насилии, пренебрежении к человеческой жизни и бездумном потреблении, способно не только к самому явлению самокритики, но и к созданию и допуску в прокат высокобюджетных кинолент, осуждающих и высмеивающих саму суть собственного существования?       — А? Ты сам понял, что сказал?.. Kapitali… Откуда ты вообще такие слова знаешь, инквизитор? И да, ответ на твой вопрос — да. Способно... Ну так? Что у нас дальше? Веди! Хочу посмотреть, куда тебя приведёт геройское чутьё!       Разумеется, она одна съела всю вазу целиком.       Они шли по залитым розовым закатным солнцем каменным улочкам Шато, протискиваясь через только возросший поток людей. Шли просто вперёд, без всякой цели и направления, поворачивая с проспектов в подворотни и обратно, ничуть не думая о том, куда идут и зачем, шли, болтая о всякой ерунде, шутя и смеясь, подкалывая друг друга легко и беззлобно.       Она не забыла о нависших проблемах, но смогла хоть на миг отвлечься от них — и использовала этот миг на полную, наслаждаясь всем, что ей мог дать город и спутник.       А он поставил себе цель и уверенно шёл к ней — и постепенно достигал. Не быстро, но решительно и неотвратимо. Раньше он топтался на месте, сомневался. Но не сейчас. Сейчас он понял, чего хочет — а значит, это он и получит. К сожалению или к счастью.