Бесконечное Падение Луны

Приятней героина, слаще шампанского       Джульетта Вайс всегда была эгоцентричной девушкой. Она любила только себя, уважала только себя, слушала только себя. Это была тяжёлая, даже опасная позиция, требовавшая защиты постоянно, буквально двадцать четыре часа в сутки, и юная наследница Блуменштадта сражалась за неё, и сражалась отважно, с гордо поднятой головой.       Она была лучшей всегда. Во всём. Без исключения — хотя, конечно, плебейские соревнования типа спорта всегда были ниже её уровня, но в красоте или остроте ума она могла дать сотни очков форы кому угодно. Она училась, получая лучшие оценки во всём Блуменштадте, что в школе, и что в институте, и закончила учёбу со всеми медалями, что вообще были в стране. Не только защищала свой распутный и разгульный образ жизни от отца, но и в первую очередь доказывала своё превосходство над окружающими. Не им — на их мнение ей было абсолютно наплевать. Только самой себе.       — …на основании вышеизложенного, обер-бургомистр Вайс… я надеюсь, что Вы примете правильное решение. Прислушаетесь к голосу сердца и разума. Я…       Он запинался, мялся, нервно переступал с ногу на ногу и хрустел пальцами. Последние двадцать минут. Всю свою речь, если её вообще можно было так назвать. Джульетта видела множество плохих выступлений, участвуя во многочисленных экономических конференциях, но такого плохого не видела никогда. Впрочем, это было ожидаемо. Джером Вереш — не оратор. Тихий и замкнутый человек. Учёный, и учёный, настолько слышала Джульетта, хороший. Может, даже один из лучших.       — …я закончил.       Ростом выше среднего. Широкоплечий, худощавый. Лет десять назад, наверное, был очень даже красив. Если бы они встретились тогда, возможно, она бы даже согласилась с ним переспать — если бы он не стал ломать комедию и строить из себя недотрогу, оправдываясь её возрастом. Разумеется, уже тогда у неё было больше опыта, чем у него сейчас. Гораздо больше.       Аккуратно подстриженная борода, короткие убранные назад волосы, идеально выглаженный костюм-двойка. Он пытался выглядеть прилично, представительно и действительно приложил все усилия, чтобы привести себя в порядок. Разумеется, всё абсолютно без толку — какой смысл в стриже и пиджаке с такими синяками под налитыми кровью глазами?       Но нужно отдать ему должное — он выступил без респиратора, продержался, справился с тошнотой. Единственный во всём просторном зале, где собралась половина знати Блуменштадта. Только половина — ведь вторую половину смыло вместе с половиной города, и за пятнадцать лет пустующие кресла так и остались не заняты.       Оглушительно тихо. Джульетта так и не привыкла к настоящей тишине — без шелеста листвы и пения птиц. Об этом легко было забыть, пока хоть кто-то говорил, но стоило Верешу замолчать, как его сменило лишь тиканье часов. Оглушительное.       — Я Вас услышал, Вереш. Прошу удалиться. Вас вызовут, если у нас возникнет необходимость.       Даже в респираторе голос папы был мощным, зычным, властным. Он с трудом переносил смрад, побелел, словно лист бумаги, почти перестал есть — но величия не потерял. Даже сейчас одного его вида было достаточно, чтобы окружающие вжимали головы в плечи и расступались, почтительно потупив взгляд.       — Я прошу разрешения остаться. Если по ходу обсуждения у вас возникнут… домыслы и недопонимание, я смогу их устранить.       Все — кроме Джерома Вереша. Съёжившегося, помятого и едва ли не умирающего от голода мужчины слегка за сорок, что выгладит уже старше шестидесяти. Изувеченного, но не сломанного. Неудивительно, что жалкие остатки Херлихкайта, пришедшие на их порог, словно на паперть, выбрали его своим лидером. Не политика, не военного — просто учёного, хоть и главу целого НИИ.       Впрочем, какая разница? Это их не спасло — просто не могло спасти. Иногда случаются вещи просто за гранью человеческих возможностей. Всё просто стало другим. Мир стал другим.       Кто бы мог подумать, что судьба почти половины населения страны будет решаться в их скромной ратуше?       — Это абсурд какой-то. Отец, коллеги, гости. Этот мужчина прошёл просить у нас отдать ему целый город — половину, строго говоря, потому что вторая половина его вряд ли интересует, — и уже ставит условия. Мы даже посовещаться не можем без лишних ушей! Это даже не наглость — это хамство.       Произошло то, что произошло. Нет смысла заламывать руки и стонать в пустоту. Нужно просто принять это. И жить дальше. Джульетта не спасёт ни столицу, ни уже де-факто уничтоженную страну. Не спасёт половину родного и некогда такого прекрасного, усыпанного цветами Блуменштадта. Но она может попытаться спасти то, что осталось. История запомнит её убийцей миллионов человек, что пришли к ним, к последним остаткам цивилизации в затопленной скверной державе — и пусть.       — Мы все скорбим по поводу Херлихкайта. По поводу Люна, Дессау и Регенсбурга. По поводу всех остальных городов, откуда мы получили известия столь ужасные, что не в состоянии осмыслить, либо не получали известий вовсе — что равнозначно. Мы скорбим, но мы сохраняем трезвость рассудка и стальную волю, что всегда приводила нашу великую нацию к победе.       Говорить с респиратором было очень тяжело, да и сам он, кажется, не особо работал. Но это не проблема. Она справится. Сейчас бы её звёздный час — отец не прервал речь, не отругал за наглость. Да и едва ли сейчас он физически мог сделать это, с трудом сохраняя сознание, а уж лизоблюды вокруг и раньше не могли перечить ей — больше одного раза, во всяком случае.       — И наш рассудок говорит нам, что Блуменштадт — его оставшаяся половина, не смытая скверной — не вмещает и выжившее население, а размер пахотных земель, по самым оптимистичным оценкам, сократился не менее чем в три с половиной раза. Мы пережили катастрофу, пережили катаклизм — нет, Катаклизм. Второй Катаклизм. Мы справлялись все пятнадцать лет!.. но настоящее испытание только впереди. Мы не в состоянии совершить чудо. Мы не в состоянии спасти не только себя… но и ещё несколько миллионов уже умирающих людей.       Джульетта Вайс была очень, очень эгоцентричной девушкой. И пусть она всего год как закончила учёбу и не могла решать за отца, её слово было достаточно весомым, чтобы склонить чашу весов окончательно. И пусть не все разделят её точку зрения, не все предпочтут разум сердцу — но они смогут обругать её только потому, что остались живы. Благодаря ей.       — Мы не умеем лечить отравление скверной. Мы не умеем выращивать овощи и пасти скот на отравленных землях. Мы даже дышать больше не можем. Брать на себя ответственность, давать этим людям ложную надежду — что может быть более мерзким и лицемерным? У нас нет ничего, кроме честности… и силы воли, чтобы принять непростые решения. Но безальтернативные.       Пока что, во всяком случае.       Извержения скверны во время Второго Катаклизма оказались испытанием, с которым Вилленмахт не смог справиться. Оказались затоплены все города, кроме Блуменштадта, Люна и Херлихкайта, а пусть в Игнис полностью перерезан. Подтверждённые человеческие жертвы — почти тридцать миллионов человек, неподтверждённые — более сорока пяти.       За сутки страна перестала существовать.       Спустя пятнадцать лет после Второго пала и столица, Херлихкайт, и её немногочисленные выжившие жители бросили отравленную землю, ища спасения в приграничном Блуменштадте.              Ночь опустилась на Шато, но город не уснул — наоборот, проснулся окончательно. Марейцы, имеющие хоть сколь-либо человеческий облик пропали окончательно, и улицы заполонили местные тусовщики. Окончательно заменив одежду на татуировки и краски, горлопанили, пили и танцевали прямо на дорогах, почти не обращая внимания на изредка проезжающие машины. Запах дизеля и спирта сменился запахом спирта и резкой, сладковатой вонью странного табака, который явно табаком не являлся. Пьяные песни, громкая музыка, недвусмысленные стоны — а иногда и стрельба. Ночная жизнь тут цвела и пахла — в слишком прямом смысле.       — Тут каждую ночь так?       — Именно тут — да. Ты привёл меня в самый злачный район города, инквизитор. Будешь говорить, что не специально?       Расстроенной она не выглядела.       — Специально шёл на звуки музыки и передозировки тяжёлыми наркотиками. Было сложно пройти мимо.       Удивительно, как комфортно он себя чувствовал. Никакой больше неловкости в её присутствии, никакого стеснения, стыда от её колкостей. Теперь и только теперь он почувствовал себя как надо — даже тут, в этой клоаке. Как просто — достаточно было всего лишь чего-то всерьёз захотеть.       Ведь сила человека — это сила его желаний, верно?       — Что теперь? Предложишь даме немного героина и романтический секс в луже блевотины? Тут это стандартное меню. Домой, правда, иногда возвращаешься в разных мешках.       — Это явный передоз романтикой… но тут были и приличные рестораны. Будем и дальше идти на звуки музыки, пока не найдём что-то, от чего не вытекают ни уши, ни органы.       — Идти в гостиницу ты явно не планируешь, да? Баиньки не пора?       Конечно, он не планировал.       — Конечно не планирую. Ночь только начинается, Вилди!       Это был даже не ресторан, а скорее несколько мелких баров, сгрудившихся вблизи небольшой сцены. Судя по отсутствию телесных выделений вокруг, а так же наличию хоть намёка на одежду и остатки трезвости как у музыкантов, так и у танцующих, место было похоже на пристойное.       — Забавно. Именно тут я впервые попробовала местное пиво. Либо ты мой давний фанат и преследователь, только сейчас решивший выйти из тени, либо у тебя реально хорошее чутьё.       — Или все остальные места в этом замечательном городе заблёваны так, что камня на дороге не видно. Небольшой выбор… но тем лучше! Надеюсь, приятные воспоминания об этом месте станут ещё лучше!       Громкая, мощная музыка. Не слишком навязчивая, но заразительная, мгновенно западающая в душу, цепляющаяся за язык и подначивающая ноги пуститься в пляс. Совсем не похожа на привычную элинскую музыку — но любой танцевальный ритм схож, если отключить голову и включить ноги.       — Ещё лучше! А это высокая планка! Тут отличное пиво, и я впервые попробовала пастис и кальвадос. А ещё нажралась так, что меня сначала ограбили, потом выгнали, а потом королевская гвардия искала по всему Шато, ведь ночевала я в канаве и на приём не пришла. Получила уважение от Давида и феноменальных пиздюлей от Санеры! Ты хочешь поспорить с этим?       — Впечатляет! Вдвойне, потому что я ни разу не видел Вас пьяной.       Барабаны, несколько разных гитар, зычные духовые — тромбон и саксофон разом, и, быть может, ещё какие-то трубы, названия которых инквизитор не узнает никогда в жизни. Крохотное пианино Платинового Века — без струн, одни лишь клавиши, и звук ненатуральный, но от того лишь более яркий. Удивительно сдержанный вокал — зажигательный, но без крикливости, наполненный восторгом искренним, не напускным.       — А так хотелось, да, свин? Ты так рассчитывал на единственный способ забраться ко мне под юбку! Увы, не судьба — сегодня я не в настроении пить всерьёз.       — Удивительно, но я тоже не в настроении пить… но мы пришли сюда не просто поболтать и послушать музыку! Всерьёз я рассчитывал только потанцевать, тем более что местные удивительно неплохо играют.       Забавно. Она до сих пор вела себя так, словно они не будут заниматься сексом этой же ночью. Наивность, совсем не соответствующая её возрасту. Интересно, а сколько же ей на самом деле лет?       Впрочем, какая разница?       — Ого! Поросёнок оценил диско! Ну раз ты аж сам предложил, то как я могу тебе отказать? Смотри, и смотри внимательно — такого никогда в жизни больше не увидишь! Brenn, Baby!       Она оказалась права. Хоть Свен и не был заядлым танцором и не мог ни с чем сравнить танец — особенно при этом, что он слышал это «диско» в первый раз, — нужно было быть слепым, чтобы не заметить феноменальной плавности её движений, её яркости и живости, их идеального симбиоза. Марина Вилди танцевала не телом, а душой — так, словно впервые в жизни позволила ей взять контроль вместо разума. И, быть может, это и правда было так?       Она улыбалась. Это был первый раз, когда она делала это по-настоящему.       — Чего встал столбом, Свен! Ну же! Потанцуй со мной!       Она улыбалась ему. Впервые. Оказывается, она действительно умеет. Что-то было в ней — такое, что сломало её улыбку ранее. И только сейчас она научилась снова.       И не было смысла говорить, что он не умеет танцевать.       — Знаешь, а я даже восхищаюсь тобой.       Ладно, он попытался. Сделал всё, что мог. Настоящей трусостью было бы не сделать вообще ничего, а просто стоять в стороне.       — Нет, правда. Для такого нужна реальная сила духа. Gewaltige! Я видела много впечатляющих вещей, но это!.. Это было нечто.       «Нечто» — это явно преуменьшение, но ему нельзя на это обижаться. Наоборот — радоваться, что его утешают, а не добивают. Впрочем, добить его было бы слишком просто. Слишком, слишком просто. Хорошо, что вокруг все слишком пьяны, чтобы обратить на него внимание.       — Ты мощнейшим образом выебал синдром самозванца, инквизитор. Просто мощнейшим. Kolossaler!       Нет. Все видели, все смотрели. Сложно быть достаточно пьяным, чтобы не заметить. Они поглядывают на него даже сейчас, когда они ушли с импровизированного танцпола и потягивали ситро на крыльце одного из баров. Кто-то насмешливо, но большинство — с благоговейным ужасом. Абсолютно искренним.        Что же, это всё только облегчало. Никакого пути назад.       — Спасибо, Вилди! Мне тоже понравилось. Вы были… я хотел сказать «великолепно», но это будет таким преуменьшением, что почти оскорблением. Мне явно нужны уроки танцев этого «диско», чтобы соотвествовать.       — Эй! Ты вполне соответствовал. На тебя смотрели больше, чем на меня — а такое бывает чертовски редко!       Она всё ещё улыбалась. Не пыталась больше скрыть, спрятать эмоции. Дала им волю впервые за слишком долгие пять лет.       — И я уже знаю идеального тренера…       — Хм? И кто это? Неужели есть кто-то, кто танцует лучше меня? Если что, я готова убить его прямо сейчас, чтобы вернуть титул!       Когда она улыбалась, то походила на Аю ещё больше. Интересно, как она танцевала? Так же неотразимо? Или более строго, как её наверняка учили в поместье? Или, быть может, её вообще никто не учил, и её танец в своей взрывной искренности больше походит на эпилептический припадок? Жалко, что он никогда этого не узнает.       — Ох, да ладно Вам. Мы перевели дух, так что пора возвращаться. Я чувствую, что способен на ещё большее!       — Я бы с радостью, свин, но…       Но. Ему стоило отвести взгляд от неё — с ощутимым трудом, — и он сразу понял, как сильно изменилась обстановка. Зажигательная музыка, «диско», стихла, и теперь на смену ей пришли мягкие, нежные звуки тех же саксофонов, что минутой ранее поджигали танцпол. И гитары, и пианино, и даже барабаны — всё теперь звучало медленно, сладко и крайне романтично.       Разумеется, она замешкалась. Неудивительно — Марина Вилди была сильной женщиной, способной врать сама себе целый день. Она может заниматься этим и дальше, если хочет — и это ничего не изменит. Он мягко подтолкнёт её, если должен.       — Неужели Ваши способности ограничиваются только быстрыми танцами? В жизни не поверю! И в жизни не упущу шанса станцевать медляк с Вами… Вальс я знаю получше «диско»…       Она стушевалась, слегка отодвинулась, потупила взгляд — так, что это было заметно даже под непроницаемыми очками. Отвернулась, потёрла подбородок в непроизвольной попытке спрятать лицо. Продолжала бороться, хотя уже знала, что сегодняшняя ночь, лучшая за последние пять лет, уже скоро станет ещё лучше.       — Слушай, Свен… Вся суть этих танцев — потрогать женщину за жопу. А моя жопа сегодня вне доступа. Вот и всё… Тут нет ничего больше…       — Тогда давайте сделаем ход конём! Мы станцуем, и я не буду трогать Вас за зад. Это будет очень вызывающе, но именно сегодня — лучшее время для таких провокаций.       Он улыбался. Никогда не мог сделать это специально, никогда и не хотел. Но именно здесь и именно сейчас улыбка получилась сама собой, и эта улыбка была настолько же искренней, как и его желание вновь ощутить объятья Аи Айко. Хоть на бесконечно короткий миг. Хоть и в исполнении совсем другой девушки, просто оказавшейся в слишком неправильном времени и слишком неправильном месте. Просто слишком похожей на неё.       Это не её вина, но именно ей придётся страдать из-за этого. Жизнь иногда бывает несправедливой.       — Ты же знаешь, что я могу сжечь тебя целиком буквально по щелчку пальцев? Ты вот реально совсем не боишься? Или у тебя в мозгу есть опухоль, которая не позволяет тебе понять слово «нет»?       Она боялась. Он — нет. Это могло быть только так, и никак иначе.       Уже не было значения, что она скажет. Какую колкость выдаст на этот раз. Как будет надувать щёки и старательно изображать угрозу.       Их пальцы уже переплелись, а его грубая, мозолистая ладонь, созданная для меча и рукояти пистолета, уже лежит на её талии. Столь нежной и тонкой, готовой сломаться, стоит ему лишь чуть надавить. Её лицо совсем близко, и вечно бледные щёки покраснели, взгляд упёрт в пол так настойчиво, что его видно даже под непроницаемыми очками.       Она действительно проиграла в тот момент, когда испугалась. Когда признала его силу. И, неизбежно за этим, власть над собой.       Она тоже была живой.       Ласковая, нежная музыка лилась совсем недолго, не размазывая интимность момента, и их ласковые, нежные объятия прекратились вслед. Но румянец на неё вечно бледных щеках остался, как и смущённый, потупленный взгляд. Диско начало греметь вновь, но они уже и не думали возвращаться — время танцев прошло, и теперь им оставалось только закончить это одним-единственным образом из всех возможных. Весь путь до гостиницы они прошли молча, даже не пытаясь поговорить, и эта тишина была лишь очередным ненужным признанием её поражения.       Она окончательно потеряла волю к сопротивлению, когда поняла, что за весь танец он действительно ни разу не опустил руку на её бёдра.       Не имеет никакого значения гостиница, что сняла им Санера. Не имеет значения ни её убранство, ни персонал, ни поданный — и оставленный без всякого внимания — ужин. Не имеет значения и то, как они поднялись и оказались в её номере, какой неловкой и неуверенной была её попытка попрощаться.       Не имеет значения ничего, кроме девушки, прижатой к стене нежно, но твёрдо.       Её тяжёлого дыхания.       Изумительного запаха черники.       — Н-нет, Свен… погоди…       Не имеют значения её попытки оттолкнуть его — слабые, неуверенные. Неискренние. Она бы с лёгкостью вырвалась, если бы действительно хотела.       Она не вырывается. Она просто кокетничает. Не хочет показаться доступной. Это нормально.       Её тело выгибается навстречу его объятьям. Оно куда более честно, чем её голос.       — Свен… Не надо…       Удивительное упорство. Меньшего было бы глупо ожидать. Даже оскорбительно.       Ничего.       Изумительный запах черники.       Тяжёлое дыхание, сдавленный стон. Мягкость и сладость губ.        — Ммм!..       Теперь она звучит лучше. Она всё ещё просит его прекратить — и это просто поразительно, потому что она не прерывает поцелуй, а её тело послушно отзывается на ласку.       Она великолепно целуется. Гораздо лучше Алевтины. Впрочем, это было ожидаемо. Он бы сильно удивился, будь это иначе.       Интересно, как целовалась бы Ая? Так смешно — они провели всю ночь в объятьях друг друга, не давая отдыха до самого утра, но так ни разу и не поцеловались.       Хочется кричать.       Хочется плакать.       Хочется радоваться. Хорошо, что не знает, как она хороша — нельзя сравнивать с Вилди ещё и тут. Просто нельзя.       Он больше не выдержит.       — Мм!.. Свен! Свен, погоди, чёрт тебя дери! Хватит! Пожалуйста, хватит!       Странно.       Она целовалась слишком хорошо и прижималась к нему слишком страстно, чтобы сейчас требовать прекратить. Сигналы слишком смешанные.       С Алей было проще.       С Аей было проще.       Он знал, что с Вилди будет тяжело. Но сейчас, пожалуй, он действительно слабо понимает, что делать.       — Мы можем остановиться… но я не верю, что ты действительно этого хочешь…       Он не отпустит её. Он не верит. Он даже перестал выкать. Последний барьер — последнее, что он мог у неё забрать.       — Но я правда… не хочу!..       Она врёт.       — Ты врёшь.       — Я не…       Лгунья.       — Лгунья.       — Свен…       Кажется, она действительно не в себе. Это ничего. Это нормально. Он тоже не в себе.       — Посмотри мне в глаза и скажи, что ты меня не хочешь. Сделай это, Джульетта, и я уйду.       — С-свен…       Она не может. Это абсолютно логично, потому что лгунья, и потому что она хочет его.       — Посмотри мне в глаза и скажи это.       Он немножко подыграет, раз она хочет быть непослушной. Ему больше некуда торопиться.       Но это всё равно плохо. Ая бы так себя не вела. Это на неё слишком непохоже.       Где её взрывной характер? Почему она не хочет оттолкнуть его так же страстно, как целовала, и продолжает прижиматься?       — Свен… Послушай… Я хочу… И всегда хотела, чёрт! Но я не могу… Ich kann einfach nicht!.. Bitte… Scheisse…       Это что-то новенькое. Странное. Непонятное.       Неубедительное.       — Эй. Посмотри на меня.       Это не так сложно — они практически одного роста. Прятать взгляд куда сложнее.       — Я тоже хочу. Всё будет хорошо, Джули, я обещаю. Я буду очень нежным.       Она больше не прижимается, и её дыхание больше не тяжёлое.       — Ты можешь мне довериться.       Она больше не краснеет.       Кажется, он что сделал что-то не так.       — Я не могу.       Она не прижимается, но и не вырывается. Она просто стоит, и её поза больше не выражает ничего.       Он больше не понимает, что означает её взгляд под непроницаемыми очками.       Или он больше ничего не означает.       — Ты можешь.       Она не смотрит на него. Она не смотрит никуда. Её тут больше нет, и уже нет смысла пытаться её обнять или снова поцеловать. Это просто невозможно. Это плохо.       Она смотрит сквозь него, и её взгляд абсолютно пустой.       Она смотрит сквозь него, и её лицо ничего не выражает.       Она никуда не смотрит.       Она смеётся.       Она смеётся, но её глаза не смеются.       Это плохо.       Кажется, он точно сделал что-то не так. Сейчас это стало весьма очевидным.       Она продолжает смеяться громко, сухо, безучастно. Ей не весело. Она почти не двигается, хоть он больше и не прижимает её к стене.       Она смеётся до тех пор, пока в её высоком, резком голосе не прорезается хрипота.       Потом смеяться становится больно, и она прекращает.       И впервые она смотрит на него.       — Трахнуть меня, значит, хочешь?       Он думал, что это весьма очевидно. Было бы странно трактовать его поведение как-то иначе. Но если она хочет, чтобы он произнёс это вслух — хорошо. В конце концов, он требовал того же от неё.       — Да, Джули. Ты мне действительно нравишься, и я действительно хочу заняться с тобой сексом.       Он не будет тушеваться, если она от него это ждёт. Этого он себе позволить точно не может. Точно не сейчас.       — Сейчас у тебя последний шанс просто уйти, и завтра я не буду напоминать тебе ни о чём. Я охуенно красивая и не могу судить тебя за то, что ты идиот.       — Этому не бывать.       А это уже было оскорбительно по отношению к нему.       Она снова усмехнулась, но сейчас в этом было куда больше жизни, больше эмоций — она содрогнулась всем телом, словно её скрутило в краткой, но жуткой судороге. Она снова посмотрела на него, но теперь в её взгляде не было Марины Вилди, как не было и Джульетты Вайс.       Не было так и Аи Айко. Потому что Марина Вилди — не Ая Айко.       И никогда ей не была.       Кажется, он действительно сделал что-то не так.       Она сняла мундир.       Он видел раньше только её руки — нежные, тонкие, неизменно облачённые в тугие объятья бинтов. Теперь он увидел и её плоский живот, скрытый лишь майкой без рукавов — неизбежный выбор того, чьи руки вспыхивают каждый раз, когда он творит магию, — и её тонкую, длинную и невыносимо нежную шею, преступно скрытую воротником мундира. Длинные, тонкие ноги, соблазнительные даже под брюками.       Но её плечи женственно узкие, а грудь очевидно больше, чем он предполагал. Никакого, даже самого отдалённого намёка на развитую мускулатуру.       Она, несомненно, ещё красивее, чем он думал.       Она абсолютно не похожа на Аю Айко.       — М-марина…       Она замедлилась, обхватив майку, и задрожала. Ей оставалось лишь одно лёгкое движение, но она колебалась. Чувствовала, как горит последний мост.       Она не хотела его сжигать. Она была живым человеком. Она не хотела снова чувствовать боль.       Но она хотела сделать ему больно.       И она сняла майку.       Когда Вознесённый Герой Свен Уэльский спускался в Телос островов Мор Элин, он думал, что готов ко всему, и думал это вполне искренне. Убийство охранявших Телос террористов придало ему уверенности, как и неожиданно плодотворное сотрудничество с Дочерью Айко.       Свен Уэльский оказался не готов ко встрече с Судьёй. И пусть его выжигающий разум вид не был продиктован его физическом уродством, он запал в душу и всерьёз грозил причинить вред рассудку даже после убийства альтерата. Но Судья умер, и вместо неумолимого рока, вынесшего ему приговор, на его месте оказалась лишь бесформенная груда мяса и щупалец. Мерзкая. Но ничего действительно необычного — со стен Уэльса приходилось видеть химер и пострашнее.       Зана тоже пугала его. Избавиться от страха оказалось несложно — оказалось достаточно всего одного выстрела из револьвера.       Ужас, полностью разрушающий разум. Не просто страх, не паралич, не паника. Нечто, что не даёт права ни на какую реакцию, кроме немедленного сумасшествия.       Он не сошёл с ума, взглянув на Судью, только потому что зарубил его пылающим мечом.       Он не сошёл с ума после объятий Заны только потому выстрелил ей в лицо.       Пугающие вещи не такие уж и пугающие, когда их можно уничтожить.       Его глаза залиты расплавленным свинцом, и теперь единственный выход — выколоть их.       Комната, убранство которой не имеет никакого значения, покачнулась, и он выстоял на ногах только благодаря рефлексам, вбитых в него за четыре года службы инквизитором. Он оказался в туалете быстрее, чем осознал это, — так быстро, что его заплетающиеся ноги не выдержали столкновение со скользкой плиткой и немедленно обрушили жалкое тело. Не пытаясь вставать, он ухватился за унитаз и подтянул себя к нему, обнял, едва успев до того, как его желудок осознал происходящее — и немедленно изверг весь их плотный ужин.       Он перестал бояться Судьи. Он перестал бояться Заны. Как бы они не выкручивали его рассудок, не выворачивали его наизнанку, они не были страшными на самом деле, пока продолжали кровоточить.       Как ему бороться с ужасом, который он не может уничтожить?       Ему остаётся только выколоть себе глаза.       Его тело содрогнулось вновь, тщетно пытаясь извергнуть содержимое давно пустого желудка, а из глаз брызнули слёзы. Он зашёлся в судороге ещё и ещё, беспомощно и безудержно, покорно. Он понимал, что он сделал кое-что не так, и теперь ему должно быть больно.       Ему можно выколоть себе глаза.       Он никогда не находит ни дегенератов, ни фанатиков очень отвратительными, хоть они и напоминали людей. Мерзкими, но в пределах нормы. Он иногда видел разорванные трупы товарищей. Ему было грустно, но не мерзко. Он всегда считал, что обращать внимание на уродство останков товарищей оскорбительно и для него, и для них, и, разумеется, был прав.       Он видел Судью, в конце концов. Он же поднял на него взгляд. Пусть на миг. Поднял и увидел. Что бы ему пришлось сделать, если бы он не убил его и не увидел мерзкий, но более не пугающий труп? Как бы выгнал из головы этот образ?       Теперь других вариантов, кажется, и правда нет. Либо выколоть глаза, либо…       Свен Уэльский медленно поднялся. Его больше не тошнило, и слёзы уже не лились. Он казался спокойным, хотя отныне и до конца дней перед глазами будет видеть один и тот же образ.       Который заставил его соскучиться по Судье.       Свен Уэльский разделся, не став даже пытаться отмыть рубаху от рвоты. Принял душ прямо там же, в её номере, и почистил зубы её щёткой. Он не торопился, потому то торопиться было уже некуда.       Перед глазами юноши до конца дней будет один и тот же образ. Но ведь кто-то видит этот образ в зеркале.       Он быстро нашёл аптечку, но достал оттуда не перекись и не бинты, а именно то, что и ожидал найти в марейской аптечке. Хоть раз местное блядство сыграло ему на руку.       Она просила его остановиться, хоть и не хотела, чтобы он останавливался. Она действительно сказала «нет» несколько раз. Он не понял, почему её тело говорило иначе, и не хотел понять.       Он действительно обидел её. И теперь он должен загладить вину. Единственным способом, который у него был.       Это будет просто. Просто, потому что у него нет выбора.       Она сидела на кровати, сжавшись в комок настолько маленький, что уже не была похожа на человека. Она не хотела, чтобы её видели, и кто-то другой бы действительно её просто не заметил, потому что она была именно настолько маленькой.       Даже поменьше.       Чуть-чуть.       Джульетта Вайс сжалась так сильно, как могла. Она хотела сжаться ещё сильнее, чтобы исчезнуть.       У неё не получалось.       Он вышел спокойно и твёрдо. Истерика прошла, и теперь он был спокоен, как никогда в жизни. Он понимал, что сейчас напугает её ещё сильнее. Возможно, опять ранит. Ей придётся немного потерпеть, но потом всё будет хорошо.       Ей нужно дать ему сделать всё как надо.       Он увидел это на миг, а она видит это в зеркале. Вряд ли каждый день — даже её психика на такое не способна. Но это всё равно несоизмеримо чаще, чем он.       Он знает, как всё исправить.       Он молча выключил свет. Со светом у него точно ничего не выйдет.       — Ч-что?..       Она пока ещё ничего не поняла. Или сделала вид. Это неважно.       Занавесил шторы. Свет Луны тоже помешает. Любой источник света. Конечно, зрение — не единственная проблема. Остаётся ещё и осязание. Проблема, но решаемая.       Он справился с Судьёй. Тогда ему помогли. А сейчас он будет решать свои проблемы сам.       — Что ты?..       Она слишком удивлена, чтобы ругаться. Или же она всё поняла, и теперь просто не может найти слов. Джульетта Вайс — умная девушка, и это вполне вероятно.       Или же она просто увидела, что он сжимает в руке. Это тоже логично — он ведь не пытался спрятать.       Она подняла голову. Так темно, что он не видит её взгляда.       Он никогда не видел её взгляда. Её очки абсолютно непроницаемые, а все попытки увидеть эмоции через них — просто самообман.       Он просто хотел видеть в ней Аю.       Он сел рядом. Не слишком близко, но достаточно.       — Я не беру слов назад, Джули. Ты мне нравишься, и я хочу тебя.       Он отдал презервативы ей. Это должен быть её выбор. Он уже проявил слишком много напора, и теперь нужно быть аккуратнее.       Он кое-что сделал не так.       — Т-ты?..       Она не могла ответить. Это вполне логично, и он не будет её торопить. Он даст ей столько времени, сколько нужно.       — Не торопись.       Он обидел её. Он сделал всё неправильно.       — Т-ты сумасшедший!       Ей голос задрожал, но уже не так, как раньше. Это была другая дрожь.       — Я знаю. Это ничего не меняет.       Если он просто выколет глаза, это не поможет. Только сделает хуже — тогда этот образ останется последним, что он видел.       Он заслуживает видеть его и дальше, конечно. Он сделал кое-что плохое. Но он будет исправлять ошибки, а не трусливо убегать от них.       — Ты же в-видел!..       — Это ничего не меняет. Я принял решение, Джули, и теперь никогда его не поменяю.       Она не смеялась, не плакала. Просто сидела, сжавшись, и слегка дрожала. Он не видел её лица, но это ничего не меняло — он никогда его не видел. Он может просто придумать ей тот взгляд, который хочет. Как он всегда и делал.       Он не может только продолжать думать, что Марина Вилди похожа на Аю Айко.       Кажется, она смотрела на него.       Кажется, она улыбалась.       Кажется, она просто откинулась на спину.       Кажется, она улыбалась.       Кажется, она перестала дрожать.       Кажется, она улыбалась.       — Делай, что хочешь.       Свен Уэльский, Вознесённый Герой, не видел вообще ни одной рациональной причины это сделать.       Свен Уэльский, Вознесённый Герой, не видел вообще ни одной рациональной причины этого не делать.       Свен Уэльский давно уже перестал задумываться о моральности и нравственности.       Свен Уэльский никогда не задумывался о морали и нравственности.       Свен Уэльский не раздумывал даже пяти секунд.

***

Джером Вереш Пол — мужской Рост — 180 см Масса — 60 кг Возраст — всё ещё недостаточно стар Место рождения — Вилленмахт, город Херлихкайт Особые приметы — худоба, седина, ярко выраженные признаки голода и преждевременного старения Знаменитый ботаник, создатель культур, способных выживать и плодоносить в отравленной скверной земле. После Второго Катаклизма — лидер выживших жителей столицы. Несмотря на слабое здоровье, не остановится ни перед чем, чтобы защитить доверившихся ему людей.