В темноте

Джинни злилась. Злилась прямо сейчас. Она могла бы без зазрения совести сказать, что любила Гарри Поттера по-настоящему, потому что это было чистой правдой. То теплое чувство, щемящая ласка разливалась в её душе, когда она бросала на его красивую далёкую фигуру частые, неуверенные взгляды. Он иногда ловил их и отвечал так же мягко, спокойно, ненавязчиво, и Джинни была почти уверена, что он чувствует то же самое. Она старалась его касаться, старалась быть рядом, смотрела на его лицо, руки, в глаза, отчего-то печальные и пронзительно зеленые, и, конечно, всегда замечала, что в них таится что-то другое. Не привычное всем томное смущение, а какая-то лёгкая, невидимая тоска, которую видела только она одна. Тоска эта пугала Джинни и расстраивала, потому что она не знала, что было её причиной. Джинни не старалась понять; она догадывалась, что Гарри ни о чем ей не скажет, но в груди все ещё теплилась неутомимая надежда, что он ей раскроется, доверится. Пожалуй, она очень этого ждала. Но Джинни злилась. Злилась на себя — ну зачем засиживаться в библиотеке до ночи? — и на глупого Гарри Поттера. Она смотрела, как он — такой прекрасный и недосягаемый — стоит между разведенных острых коленок сидящего на подоконнике Драко Малфоя и что-то тихо щебечет ему в лицо, сбиваясь на словах. Это, наверное, был просто отвратительный, кошмарный розыгрыш. До того отвратительный, что Джинни остолбенела, будто от заклинания. Её охватывала ужасная, первобытная ярость. Книги в сумке, которую она с силой прижимала к себе, вдавливались в грудь и неприятно цеплялись углами за мантию. Джинни откровенно не понимала, что сейчас происходит. Ей хотелось подойти и запустить в чёртового хорька фолиантом, оттолкнуть его от Гарри и никогда больше не подпускать. Хотелось развернуть самого Гарри к себе лицом и влепить такую пощечину, чтобы сумрачная тишина звенела от этого звука. Но она смотрела. Гарри — её Гарри! — так нежно держал в ладонях малфоевское лицо, так горячо шептал ему что-то, а тот гладил непослушные чернильные вихры, пропускал их через пальцы и слушал с невероятной внимательностью, иногда кивая и ещё глубже зарываясь рукой в чужие волосы. Подумать только, он делал всё, о чём Джинни мечтала годами, так невозмутимо и размеренно, словно имел на это полное право! Они вдвоём были, кажется, живым олицетворением любви потаённой и оттого очень, очень глубокой, и Джинни отчаянно хотелось верить, что всё это глупый, ужасный сон. Это казалось невозможным — никто не мог любить Гарри Поттера сильнее, чем она. Никто. Джинни судорожно искала в голове ответы на бесчисленное множество вопросов, перебирала все варианты, разумные и не очень, но, может быть, внутри, в душе, она уже поняла, свидетелем чего невольно стала. Гарри, такой красивый и идеальный, всегда немножко тоскливый и в то же время кажущийся совсем счастливым, сейчас водил неспешно руками по ногам Малфоя, поправлял ему спадающую на лоб и потускневшую в темноте хогвартских коридоров чёлку и прижимался так непозволительно близко, что Джинни хотела плакать. Может быть, если бы она увидела Гарри с Чжоу, или с Полумной, или с кем вообще угодно, ей было бы не так обидно. Но это был чёртов Драко Малфой! Мало того, что парень, так ещё и мерзкий хорёк, который всегда всех ненавидел, обзывал друзей Гарри и плевался ядом чуть ли не в каждого встречного, ну как? Как такое могло быть? Джинни Уизли не знала и знать не хотела. В глазах солёно щипало, но она не шмыгала носом, а лишь продолжала наблюдать: этот самый хорёк столь аккуратно чертил ведомые ему одному узоры на спине Гарри, столь бережно поправлял ему сбившийся воротник и в то же время совершенно по-хозяйски вплетал ему в волосы изящные белые пальцы, будто это был совсем не тот человек. Он не оскорблял Гарри, не целился в него палочкой, не шипел на него, приподнимая верхнюю губу в отвратительнейшей усмешке, и это конкретно выбивало Джинни из колеи. Она уже и вовсе позабыла, куда шла, уже чуть ли не роняла сумку, набитую книгами и пергаментами, и думала о том, что это просто ужасно. Но несмотря на всю неприязнь, на жгучую ненависть к противному Малфою и презрение ко всей этой сцене, она не спешила всё останавливать. Чем дольше она смотрела, тем сильнее успокаивалась. И тем яснее понимала: она увидела что-то невероятно секретное, даже личное. И ещё она была уверена, что посторонние глаза никогда ещё не видели их вот такими: тесно прижавшимися друг к другу, норовящими скрыться от целого мира только вдвоем. И даже Гарри, тот, во взгляде которого всегда сквозила тоска — он казался ей сейчас совершенно, абсолютно счастливым. Она не слышала в точности, о чем говорили эти двое, но знала, что это было что-то настолько интимное и только их, что ей становилось немножко стыдно за то, что смотрит и подслушивает. Она ощущала себя теми несчетными толпами идиотов, которые так и жаждали влезть в геройскую личную жизнь, позоря и унижая. Гнев её уже прошел, и Джинни не хотелось разорвать Малфоя в клочья, потому что Гарри никогда бы ей этого не простил. Она подумала, что, наверное, теперь и сама бы себя за это не простила. Итак, Гарри Поттер любил его. Любил грёбаного Драко Малфоя, и это проскальзывало в каждом его движении, в каждой незначительной мелочи, и для него сейчас не существовало кого-то другого – это было совершенно очевидно, иначе Джинни давно бы уже была замечена. Эта мысль стремительно пронеслась в сознании, обжигая, а затем до нее донеслось беглое малфоевское «Гарри», и стало больно в груди, потому что жаркий шёпот его был наполнен непривычной нежностью, не свойственной этому едкому, визгливому голосу, а взгляд, бархатный и утомлённый, наверное, долгим днём, бегал по чужому лицу лениво и очень даже так, как делают влюблённые. Так, как Джинни и сама хотела на него смотреть. Кажется, им нечасто удавалось вот так встречаться после отбоя, отметила она, и вдруг невыносимая грусть пробежалась по сердцу. Точнее, она и так грустила сейчас, но то было скорее разочарование, а теперь же она прониклась сочувствием к явно не желающим уходить с подоконника Малфою и Гарри. Это слишком нечестно, слишком неправильно, что их любовь, такая сейчас очевидная, была лишь тайной, их собственным светлым секретом, почему-то не имеющим права быть разглашённым. Джинни была уверена, что это невероятно, до боли трудно, скрывать свои чувства ото всех просто потому, что так сказали, потому что кому-то это не нравится. Она вдруг вспомнила все подколки Малфоя и его насмешливое: «Смотрите-ка, Поттер завел себе подружку?», и защемило сердце. Абсолютно неправильно. Джинни, заключив у себя что-то в голове, посмотрела еще буквально пару секунд на мучительное для неё зрелище, тихонько вздохнула, стараясь не всхлипывать, развернулась и зашагала твердой поступью в гриффиндорскую гостиную обходным путём. Пожалуй, сегодня можно и рискнуть попасться на глаза Филчу, потому что, прерви она ту личную сцену, в зелёных глазах больше не было бы для неё тепла. Джинни подождёт, когда он скажет все сам. А он обязательно скажет, потому что по-другому не умеет, и тогда Джинни сделает вид, что очень удивлена. Конечно, ей было чуть-чуть больно, конечно, слёзы уже опаляли веснушчатые щёки, но она пообещала себе, что никому ничего не скажет. Это была не её тайна, и Джинни, хоть и хотела кому-то выговориться, не стала бы её раскрывать. Утром она как всегда улыбнётся ему в большом зале, смущённо поприветсвует и снова будет любоваться его неизменной гордой красотой. И в этот раз Джинни обязательно заметит, что он смотрит не на неё. Но даже так она с чистой совестью могла сказать, что любила Гарри. Она очень-очень его любила.