Литературная порка

— Позови, позови-ка сюда ребятишек. Я получу их, чтобы не своевольничали, — крикнул своей жене Шеркей. Стоп. Немного пояснений: Шеркей — обычный крестьянин дореволюционной России, проживающий в чувашской деревеньке. Имеет жену и троих детей, да старый отчий дом, доставшийся после смерти отца. После вышеуказанного события в доме начинают твориться странные вещи. Перерытый подпол, который был обнаружен утром из-за необходимости достать картофель, — одна из них. Именно это действие отсылает нас к началу. Сайде разбудила сладко спящих Сэлиме и Ильяса, позвала со двора Тимрука, который уже успел запрячь лошадь. Детвора сразу почувствовала недоброе: отцовская рука держала сплетённый из кудели пояс. Отец никогда не брался за него понапрасну, для острастки. Шеркей наказывал детей редко, но делал это обстоятельно, прилежно, как и всякую другую работу. Но самое страшное было то, что он не велел плакать: мол, умеешь проказить — умей и ответ держать. Плаксам доставалось больше всего. А попробуй не зареви, если пояс жгучий, как огонь. — Ну-ка, ну-ка, озорники вы этакие, — строго, но не повышая голоса, обратился Шеркей к детям, поудобнее устраиваясь на стуле с кожаной подушкой. — Кто из вас вчера был в подполе? Дети молчали, только Сэлиме смущённо закашлялась и призналась: — Я лазила вчера утром. Но отец ожидал, что скажут другие. Сэлиме этого не сделает. Пальцу Ильясу это дело не под силу. А вот Тимрук… Своевольным растёт. Чуть недогляди — сразу набедокурит. — Так, значит, кроме Сэлиме там никого не было? Кто тогда взворошил всё? Может, ты, Сэлиме? Аль, Тухтар заходил? — В подполе? — изумилась дочь. — Ничего я не рыла, мне это ни к чему, только картошку достать надобно было. Другие туда вовсе не спускались, а Тухтара с позавчерашнего дня видно не было. «Либо Тимрук правду молчит, либо чудеса какие случаются», — Шеркер поднялся со стула. Он хоть и склонялся больше к первому варианту, но решил расспросить для надёжности Тухтара. — Ильяс, сбегай за Тухтаром. — Да что ты, папа, думаешь он стал бы такое делать? — воскликнула Сэлиме. — Стал бы, не стал не знаю, но поле просяное обрабатывать надо. Вот вы этим с Тухтаром и займётесь. А ты, Тимрук, скажи матери, что отец просил для лошади травы накосить, да сам распрягай лошадь, да в дом возвращайся, будем с тобой засыпанный землёй урожай перебирать. Все по наказанию Шеркера отправились по делам, один лишь отец в непривычной для себя манере слонялся по двору без дела, обдумывая произошедшее. Обычно он время попусту не тратил, стараясь даже в свободное от полевых работ время занять себя полезным ремеслом. «И где же Тухтар так долго ходит?» — гневался то ли на парня, то ли на своё бездействие Шеркей. Вдруг его взгляд зацепился за берёзы, росшие вдоль дороги. «Розог ли нарезать на будущее?» — Но мужчина тут же отмахнулся от мысли таковой. «Изуверство какое-то — палками детей бить. Ремень он учит и следов кровавых не оставляет, если правильно применять. А я же правильно, для блага, чтобы Тимрук человеком хорошим вырос, а не из внутренней злобы». Как раз подошёл Тухтар. Не успел он и поздороваться, как Шеркей вопросами сыпать начал: — Ты вчера дома, что ли, у себя был? — Дома. — Верно, что-нибудь делал? К нам не заглядывал? — Да так, кое-что… За огородом забор поставил. Да яблони посадить хочу, ямки уже приготовил. А что у вас работёнка какая была? — Работа-то… — Шеркер печально вздохнул, испытующе взглянув на Тухтара, и поведал ему о случившемся. — Нет, Шеркей йысна. Я прихожу только по вашему слову, а в подполе вашем отродясь не бывал. — Ну да что ты, это я так к слову… Дело в другом: в воскресенье на базар ехать в Буинск, не откажи — на просяном поле срежь травки. Тухтар безропотно согласился, как и всегда, перечить Шеркеру он не привык. Хоть тот и обладал добрым нравом, да ведь практически отцом для сироты он стал. А разве отцу перечат. Да и лентяев он не любил, потому и выпороть мог за такое в особо крайних случаях. — Папа, я закончил, — крикнул Тимрук, выходя из маленького загончика. — Проходи в дом тогда, сначала поговорить надобно. Тимрук напряжённо взглотнул, осознавая, что именно его отец подозревает в беспорядке, учинённом в подполе. От страха затряслись колени, ибо отец, как и любой человек мог ошибаться, за что бы стал после раскаиваться, да только хорошенько взгретому заду это не поможет. Парнишка всё же пошёл в дом, чтобы не злить отца ещё сильнее. — Папа, честно, это не я был, — начал с порога Тимрук. — А кто ещё мог? Сэлиме — девушка, да и рыть ей ни к чему. Ильясу силён не хватит, да и Тухтару незачем: из возраста хулиганьего он вырос, да и своих дел хватает. Остаёмся только ты, мать, да я. Нам и так с матерью, ах, как дел хватает. А ты всё ни так ни эдак. Ни взрослый, ни ребёнок. Если тебе заняться нечем, то я увеличу количество заданий. — Да, Богом клянусь, не я это был, папа! — обиженно вскричал юноша, падая на колени. — Так, — Шеркер грозно стукнул кулаком по столу, вынимая пояс из шлёвок. — умеешь бедокурить — умей и за поступки отвечать. Нагнись над столом. — Да, не я это. Про что мне этим заниматься, коли знаю, что добром это не кончиться? — Тимрук умоляюще смотрел в глаза. Шеркер покачал головой. — Я то надеялся на твою сообразительность, а ты вон и отцу в глаза лжёшь. Я то надеялся, дурак эдакий, что сын умненький растёт, а он всё выйти из возраста жеребячего не вышел. Что ж придется опытным путём уму разуму учить. Тимрук подошёл к отцу. Из груди его вырвался тяжёлый вздох. Это было несправедливо, но сейчас жалобами своими он ничего, кроме добавки, не добьется. Нагнулся над столом. В воздухе раздался свист. Пояс опустился на ягодицы ребенка. Тимрук зажмурился, прикусив губу, чтобы не кричать. Второй, третий, четвёртый. Удары сыпались друг за другом. Юноша только успевал тихо шипеть, да безмолвно вскрикивать. После десятого удара, отец спустил тканные штаны, которые и так то не защищали кожу. Вот теперь то и можно прочувствовать всю прелесть плетенного пояса. После каждого касания всплывали красные полосы. — Вот тебе за баловство, за враньё и трусость — приговаривал Шкркер, продолжая нещадно драть уже ничем не защищённую задницу. Тимрук молчал, несмотря на то, что пошёл второй десяток. «Сегодня точно не сяду», — подумал парнишка, — " завтра тоже». Шеркер хоть и бил размашисто, сильно, но при этом клал удары аккуратно, не разрывая кожи, зная, что сыну ещё предстоит работа. Зачем мучить лишний раз? Уж лучше дополнительной работой наказать, пользы и то больше. — Ай, — вырвалось на особом тяжком ударе. — Больно. — Терпи. — Шеркей увеличил силу. Теперь терпеть было невозможно. Тимрук начал дёргаться, стараясь уменьшить воздействие хлесткой полоски, но сдерживал рыдания. Отец не стал браниться, только положил руку на спину, придерживая ерзающего сына. Последние удары пришлись на нижнюю часть ягодиц. Порка закончилась после трёх десятков, по истечении которых Тимрук чувствал, что его зад будто прижгли на костре. Он подтянул и штаны и шмыгнул носом. — Ты уже почти взрослый, не хнычь. — Да, не хнычу я, — обиженно отозвался Тимрук. — Просто обидно, потому что не я это был. — Я это сделал по-твоему? — строго спросил отец, вдевая пояс обратно, но после смягчился. — Бог с тобой, пошли картошку перебирать.